Великан Иеус - Жорж Санд

— Где отец? — спрашивает мать.

— Отец? Не знаю.

— Господи, он раздавлен! Останься здесь, посмотри за сестрами, я побегу!

И бедная мать бросилась к падающим еще обломкам скалы. Не следовать за нею было невозможно. Я отвожу детей в сторону, оставляю их в безопасном месте, запрещаю им трогаться, а сам бегу вслед за матерью, громко призывая отца. Я должен сказать к чести этих двух девушек, что они сначала как бы послушались меня, но минуту спустя уже бежали как и я, среди обломков, старшая тащила младшую, и обе искали и призывали отца. Время от времени мы переставали кричать, чтобы прислушиваться, так тянулось с добрый час; наконец, слышу слабый стон, бросаюсь в ту сторону и нахожу нашего бедного отца распростертым, без движения, под массою обломков. Что он не вполне был раздавлен каменьями было делом случая, не совсем обыкновенного: скала образовала как бы свод над его головою и телом. Удар раздробил ему кости правой ноги и руки, вот почему он не мог подняться и выйти оттуда. Он делал так много тщетных и мучительных усилий, что, наконец, выбился из сил и лишился чувств, увидев нас. Нам удалось его вытащить. Мать была как помешанная. Что было делать с человеком наполовину мертвым в этой пустыне, где не осталось нам никакого пристанища, ни одного дюйма земли, который бы не был покрыт обломками, ни одной вещи, которая не была бы сломана?..

Магелонна не растерялась, она указала мне на хижины, которые были ниже нашей площадки, и как серна побежала в ту сторону. Я понял, что она пошла искать помощи, и начал собирать разломанные доски, чтобы сделать носилки. Когда жители низших хижин прибежали, им оставалось только связать эти доски вместе и перенести к себе как можно скорее отца. Был вызван доктор, и за отцом был хороший уход; но немало ушло времени, пока мы смогли получить эту помощь, опухоль увеличивалась, рука плохо заживала, нога была так раздроблена, что пришлось ее отнять. Вот каким образом этот честный человек впал в нищету и должен был бросить работать, купить осла и просить по дорогам милостыню со своей семьей. У нас остался в долине, недалеко от Пьерфита, маленький зимний домишко, но наш главный достаток были коровы, которых нечем было кормить. Пришлось продать обеих коров, которые у нас остались, три другие, испуганные обвалом великана, вероятно, бросились в пропасть и погибли.

Мать чувствовала большое отвращение к нищенству. Она хотела найти какую-нибудь работу в городе и на свой заработок содержать отца, но он не мог выносить мысли оставаться без дела и для того, чтобы кормить свое семейство, решился просить милостыню. И действительно, это был тяжелый труд шататься во всякое время по дорогам. Для матери, которой нередко приходилось носить меньшую сестру, труд этот был еще тяжелее. Для меня, на обязанности которого было водить осла и ходить за ним, было также тяжело. Эта жизнь заставляла меня страдать, ибо представляла массу соблазна на дурные дела и возможность сделаться разбойником; но я вам уже сказал, что отец был поэт, и я употребляю это слово потому, что в то время, не зная еще, что значит оно, я слышал его от людей очень ученых, которые слушая моего отца, удивлялись его речам и его мыслям. Вы были всегда очень заняты, потому никогда и не имели времени порасспросить его, а то бы и вы, как и другие, подивились его уму.

Именно благодаря уму отца я и удержался на хорошей дороге. Он поучал меня на свой лад, разговаривая со мною, и показывал мне все в мире в величии и красоте, и с такою увлекательностью, что когда зло встречалось мне на пути, я находил его до того безобразным и мелким, что поворачивался к нему спиною. Правда, отец мог научить меня читать, о чем он, однако, нисколько не думал. Эта постоянно бродячая жизнь не располагала к сосредоточению внимания, и у меня не было охоты начать учиться. Затем, надо сказать вам, что со времени несчастья отец был почти постоянно в возбужденном состоянии и не имел того спокойствия, которое нужно для преподавания. Он учил нас рассказами, песнями и притчами, сестры и я были достаточно смышлены, хотя в то время не знали ни а ни б. Бедная мать столько же знала, сколько и мы.

Весь сезон вод мы странствовали по горам. Ходили в Баньер, де-Бигорр, в Люшон, Сен-Совер, Котере, Бареж, О-Бонн, всюду, где были богатые иностранцы. Зиму мы проводили в Тарбе, По и больших долинах. При нашем ремесле, получая много и издерживая мало, потому что мы все были умеренны, в несколько лет мы собрали более того, что мы потеряли. Мать, у которой была возвышенная душа, пробовала убедить отца, что мы не имеем более права эксплуатировать общественное сострадание, что я был уже в таком возрасте, что мог прокормить себя, что же касалось ее, то она с помощью Магелонны в состоянии поддерживать остальных членов семейства ремеслом прачки. Отец не слушал мать. Он так пристрастился к этой бродячей жизни, не столько потому, что она была прибыльна, сколько потому, что она занимала его и заставляла забывать о своей немощи. Я был согласен с матерью, но мы должны были уступить, и эта жизнь продолжалась бы до сих пор, если бы бедный отец не схватил воспаление в груди, от которого он и умер в несколько дней. Мы все были глубоко опечалены его смертью. Хотя он и противился нашим желаниям, но в то же время был такой добрый, такой почтенный человек и так любил нас, что мы все обожали его.

После этого несчастья мы поселились в Пьерфите, и мать завела там небольшое хозяйство.

— Дитя мое, — сказала она мне однажды, когда мы были одни, вскоре после того, как мы устроились на новом месте, — я тебе должна сказать, в каком положении находятся наши дела. Отец твой оставил нам кое-что. Такие бедняки, как он, не делают завещания, он доверял мне, предоставив свободу распоряжаться, как я найду нужным для выгоды детей. Я желаю, чтобы ты знал, что мы четверо имеем около трех тысяч франков. Я разделила их на две равные части: одну мне и твоим сестрам, другую тебе.

— Это несправедливо, — возразил я, — я имею право только на одну четверть.

— Тут вопрос не в праве, — сказала она. — Дело идет о ваших потребностях, забота о которых лежит на мне и судить о которых я могу лучше, чем вы. Моя работа верная. Девочки будут мне помогать, и мы заживем хорошо, имея в запасе про черный день, но ты мальчик и должен сам зарабатывать себе хлеб честным трудом. Я не рассчитываю кормить и содержать тебя, это значило бы приучить тебя к бездельничанию. Подумай, как устроить тебе новую жизнь, я тебе дам сто франков, чтобы ты мог приискать себе какое-либо занятие. Впоследствии, когда ты устроишь свою жизнь без нашей помощи, то по справедливости должен будешь получить часть большую против твоих сестер. Когда тебе исполнится двадцать один год, ты получишь от меня тысячу четыреста франков. А если я умру, то ты получишь их из банка, куда я хочу положить деньги на твое имя; а к тому времени сестры при их природном уме поймут и одобрят то, что я сделала.

Со слезами обняв мать и сестер, с узелком платья, привязанным к концу палки, и ста франками в кармане я ушел, с печалью расставшись с семьей и унося с собой решимость исполнить свою обязанность.

III

— До сих пор, — продолжал Микель, — я вам рассказывал обо всем, как оно было; теперь я прошу вас позволения говорить о том же, только так, как оно представилось мне с той минуты, как я очутился один на свете, предоставленный самому себе, четырнадцати лет отроду.

Мать дала мне некоторые указания, которым я мог следовать. Она посоветовала мне пойти к родственникам и знакомым, которые принимали в нас участие и могли дать мне совет и помощь в нужде, но у меня была мысль ребяческая, если хотите, но очень упорно засевшая в моем мозгу. Я хотел увидеть нашу бедную покинутую площадку, нашу разрушенную хижину, место, на котором искалеченный отец выбирался из-под скалы. Он так часто говорил мне об этом несчастье, столько раз рассказывал подробности своим образным языком, чтобы привлечь внимание и возбудить интерес своих давальцев, что память моя сохранила все до мельчайшей безделицы. Я даже думаю, что я помнил более, чем на самом деле было, и что это было плодом моего воображения… Но вы, услыхавши мой рассказ, сами отгадаете, что именно подсказывало мне мое воображение, нет надобности забегать вперед.

Я прямо отправился в Монт-Эгю. Мы так исходили эту местность, когда еще были нищими, что она мне была хорошо известна, но, поднявшись на скалы, я совсем заблудился и не мог ничего припомнить. Я карабкался наудачу и после многих бесполезных скитаний, наконец, нашел нашу площадку, которую легко было узнать по свежему еще обвалу, покрывавшему ее. Это все еще была наша собственность, мы также не думали ее продавать, как никто не подумал купить ее у нас. Она не представляла более никакой ценности. Скоту разве на несколько дней хватило бы травы, которая пробивалась в промежутках между обломками, но из-за этого не стоило тратить ни труда, ни денег, чтобы здесь снова устроиться. Недавняя потеря отца вызвала печальные воспоминания во мне, и когда я увидел великана, разбитого на тысячи кусков, неподвижного, покойного и как бы наслаждающегося нашим несчастьем, сильный гнев овладел мною.