Плавучий мост. Журнал поэзии. №4/2018 - Коллектив авторов

всё равно с тобой,

мой парк, дождём простроченный.

По самой древней метрике ты мне – отец и мать.

На луже у обочины ты пишешь ровным почерком,

что этой ночью мне опять любимую искать…

2

Когда, от соринки грозы проморгавшись,

мой сад обнажил разноцветные дёсны

в улыбке, и гости, поднявшись с утра в шесть

часов, побросали прозрачные вёсла,

которыми ночью гребли в сновиденьях,

ты вышла, дымя дорогой папиросой,

и те, кто сидели, вставали с сидений

и строились, как новобранцы, – по росту…

3

Тапёр, надсаживая руки,

вслепую гнёзда клавиш щупал:

птенцов калеча, взмыли звуки,

и он их сразу убаюкал.

И, врассыпную бросив пальцы,

погладил горностаи октав,

мелодия неандертальцем

завыла, голову задрав.

Китаец с куцею косицей

гостям пакетики совал,

а те, их взяв, давай коситься:

вдруг он соседу больше дал.

Когда ж бумагу развернули

всё содержимое – на зуб:

и мигом съели поцелуи,

что ночью выпали из губ.

Осень памяти отца

Жидкая осень и дымы солёной листвы.

Дождь, повторяющий плавные складки эфира,

скрыл между ними в морщинах земной красоты

пытки осеннего мира.

Плавится жизнь. Улетают старухи. Отец

сгрыз до конца голубой леденец суицида,

слюни да кровь (и не больше?) оставил беглец

в памяти сына.

То ему сухо и жарко в подземных котлах,

то ему влажно и нежно в раю треугольном,

то ему страшно в моих человеческих снах,

страшно и больно.

Больно то белым, то красным, то синим, потом

больно без цвета, и он верещит, как дитятя,

или читает по-птичьи семнадцатый том

наших семейных проклятий.

Вот он присел, точно мой неродившийся сын,

в платье девчачьем, в резиновых ботах, касаясь

пола ладошкой. Бросая ему мандарин,

что ж я не плачу, как бешеный, а просыпаюсь?

… а просыпаюсь, и инеем нежность лицо

мне покрывает, скорее всего – по привычке,

ибо что звал я на этой планете отцом,

мною вот только что было забыто вторично.

«Допустим, ты только что умер в прихожей…»

Допустим, ты только что умер в прихожей,

и пыль от падения тела границ

луча, что проник из-за шторы, не может

достичь, но достигнет. Красиво, без птиц,

за окнами воздух стоит удивлённый,

захваченный взглядом твоим, что назад

вернуться к тебе, отражённым от клёна

в окне, не успеет, и всё-таки сжат

им воздух, но это недолго продлится:

твоё кареглазое зренье дрожать

без тонкой почти золотой роговицы

сумеет четыре мгновения – ждать

осталось немного. Большая природа

глядит на добычу свою. Говорю:

не медли у входа, не медли у входа,

не бойся – ты будешь сегодня в раю.

И всем, кто остался, оттуда помочь ты

сумеешь, допустим, не голосом, не

рукой и не знаком, и даже не почтой,

которая ночью приходит во сне,

но чем-нибудь сможешь – я знаю наверно…

Ты всё-таки умер. И тайна твоя

молчит над землёю да так откровенно,

что жить начинает от страха земля:

и звёзды шумят, как небесные травы,

и вброд переходят своё молоко

кормящие матери слева – направо,

и детям за ними плывётся легко.

«Можно сказать: ты стоишь у окна…»

Можно сказать: ты стоишь у окна

всё нарастающей осени, если

так остывают у птиц имена,

что у вещей они даже исчезли,

что начертанье кривых тополей

ветер согнул до такого курсива,

что издевательство это, скорей,

не безобразно, а даже красиво.

Сызмала надрессированный тьмой

действовать взглядом особого

блеска,

я наблюдаю тебя молодой,

то есть не в фокусе, то есть не резко,

то есть вовсю вечереет, пока

густо клубится роскошная старость.

Я бы сказал, что плывут облака,

только для этого слов не осталось.

Кто нас за локти разбудит с утра?

Кто поцелует и нежно состарит?

Ты некрасива, поскольку прекра —

сна ни в одном – ни в зелёном,

ни в карем.

«Кошка с длинными ресницами…»

Кошка с длинными ресницами.

Синий лунный свет.

Жизнь тем более случится,

если нас здесь нет.

Заскрипит в замёрзшей луже

прошлая трава,

и никто не обнаружит,

как шумит сова.

Кошка умывает лапками

узкое лицо,

и блестит в углу под лавкой

женское кольцо.

У запруды стонет в воду

сом своих усов,

он подводную погоду

предсказать готов.

Чересчур одновременно

замолчало всё.

Лишь колодец постепенно

пьёт своё питьё.

Звёзд пшеничные предметы

кое-как видны,

потому что скорость света

медленнее тьмы.

Не туман, а подходящий

для тумана дым,

даже слишком настоящий,

чтобы стать седым.

И кусты стоят по пояс

в ледяной росе,

и вдали грохочет поезд,

где мы едем все.

Вдовцы

У мёртвых жён в карманах – только снег,

и тот – из мелкорезаной бумаги.

Их взгляд, ещё шуршащий возле век,

уже лишён бинокулярной влаги.

Они