Плавучий мост. Журнал поэзии. №4/2018 - Коллектив авторов

тебе легче искать: топография пустоты вызубрена тобой назубок, а дежурное кокетливое отчаяние не только привычнее пыли на подоконнике, но даже принимает вид этой самой пыли. Я написал книгу лирических лозунгов, произнесённых в бреду осознания, что Творец – это не персонаж, а вера. Вера в то, что его демонстративное отсутствие ничего не доказывает. Если бог нужен, крайне нужен, а его всё ещё нет, то ты сам должен сотворить бога из обломков самого себя, ибо никакого другого материала у тебя под рукой никогда не будет. Никогда. Такая вот нехитрая арифметика. Вывод: жизнь – это бег в мешке с котом в мешке за богом без мешка. На первый взгляд – смешно, но на самом деле не смешно – это точно.

– «IZBRANNOE» (2015). Любое «избранное» – это ошибка, которую за поэта после его смерти должны сделать другие. Мне же удалось сделать её самому. Этой ошибкой я закрепил в своем сознание аксиому, как всё-таки тотально необходимы человеку абсолютно бесполезные вещи. Это раз. Мне стало ясно, что дискриминация собственных стихов, то есть деление их на достойных и не очень – творческая подлость, или поэтическая мерзость. Это два. По ходу удалось решить неразрешимую проблему соединения двух несоединимых художников в формате единой иллюстрации, изобретя «палимпсест-иллюстрации». Это три и четыре. Тираж этой роскошной книги, скорей всего, никогда не будет распродан, и мне на это наплевать. Это пять. У меня появился личный издатель, готовый публиковать абсолютно всё, что я напишу, придумаю, сочиню. И тут уже нужна, как минимум, последовательность Фибоначчи, а не примитивная арифметика.

– «Русские сосны» (2017) – книга надежд в том смысле, что надежда умирает, умирает, и всё никак не сдохнет. Она, эта книжка, в момент записи одухотворялась пониманием, что не будет прочитана. Получилась независимая книга: независимая от читателей, критиков, продвижения и продаж. Взглянул я на её свободу и весело мне не стало, но и грусти тоже не было. В «Русских соснах» многие существующие вещи названы своими именами, но в ней есть и стихи, где названы своими именами ещё не существующие вещи. В книге 33 стихотворения. Финал книги звучит многообещающе так:

Жизнь фантастически напрасна.

Плывя в крови её кромешной,

бессмертным доверять опасно.

Одна надежда на воскресших.

Все предыдущие стихи «Русских сосен» заняты тем, что изобретают технологию тотального воскрешения, используя для этого сломанные детали смерти. Это те детали, которые остаются после того, как ты сначала что-то разобрал, а потом собрал снова, но кое-что всё равно осталось. Твоя жизнь – это то, что осталось, после того, как смерть собрала из тебя свой пазл. Когда ты трудишься, ты устаёшь. Когда ты творишь – ты иссякаешь. На всякий случай скажу вот что: личная усталость от пройденного пути – обычное дело, но к самому пути отношения не имеет. Никто не владеет расстоянием уже пройденного им пути. Очарования художника принадлежат миру, разочарования – только ему самому. Первые – волшебны, вторые – несущественны.

Виталий Кальпиди

дельта

Стихотворения

Геннадий Русаков

Русаков Геннадий Александрович родился в 1938 году, воспитывался в Суворовском училище, учился в Литературном институте им. А. М. Горького. Работал переводчиком-синхронистом в Секретариате ООН в Нью-Йорке и Женеве. Автор одиннадцати книг стихотворений. Лауреат нескольких литературных премий, в том числе Национальной премии ≪Поэт≫ (2014).

Живет в Москве и Нью-Йорке.

15 августа 2018 года Геннадию Александровичу Русакову исполнилось 80 лет. Редакция журнала поздравляет Геннадия Александровича с прошедшим юбилеем и пользуется случаем сердечно пожелать ему счастья, здоровья и вдохновения.

1. Чего-то в жизни понимаем,

чего-то силимся понять…

Не тех, кто нужен, обнимаем

(а тех не хочется обнять.)

Всё стало просто по раскладу,

и с этим вроде повезло:

дождь зачастил к пустому саду —

воды по первое число.

Я тихим радостям старенья

веду прилежный кондуит:

у Зинки варится варенье,

телок на привязи стоит.

А жизнь опять мне тянет руку:

– Чего надулся, брось, налью!..

И я у Шаховых по звуку

свои дровишки узнаю.

2. В этой вирусной погоде

должен быть какой-то прок:

может, счастье на подходе.

Или время лучших строк.

Что-то явно приключится

или вдруг произойдёт:

ангел по небу промчится

и на землю упадёт

где – нибудь за нашим домом,

возле заднего пруда —

в окружении знакомом,

где лишь ветер и вода.

Он пройдёт к себе задами.

От калитки вякнет пёс.

Ангел тихо скажет маме:

– Я вот тут тебе принёс…

3. А я живу на людях, но один.

Среди других, но неприметен глазу.

Я самый средний в мире середин

и потому не различаем глазу.

Но я давно на это не ропщу —

мне хорошо в моей серёдке мира.

(Я вас к себе в соседи не пущу,

хотя и пожалею для близира…)

Чем дольше жизнь, тем жальче уходить,

как ни страшны её круговороты:

«Всегда успеет, падла, наследить!»

говаривал в училище комроты.

И не без основанья, признаюсь:

где ни живи (хоть на задворках рая),

она найдёт очередную гнусь,

тебя вполне конкретно выбирая…

4. Водомерки куда-то спешили

на своих неудобных ногах:

просто воду слегка ворошили,

соревнуясь в нелепых бегах.

День крепчал, набирал амплитуду.

С неба капала влага-вода.

Я такому природному чуду

удивлялся, но лишь иногда.

Птица-галка куда-то летела.

У сарая полынь зацвела.

(Впрочем, галка всего лишь хотела,

а потом передумала).

Невеликие радости эти…

Я их все, уходя, заберу:

мне покамест живётся на свете.

Я, граждане, попозже помру.

5. Какое просторное лето

и туго натянутый свод!

И хочется, чтобы всё это

не кончилось разом, вот-вот.

Чтоб время в дождях не промокло,

чтоб кто-то взглянул на меня

сквозь чисто промытые окна

такого хорошего дня.

Довольно душа полетала —

пускай посидит у окна.

Посмотрит, какого металла

сегодня над нами луна.

Посмотрит спокойно и молча —

как надо смотреть на