Прощание в Дюнкерке - Лариса Захарова

— Лучше его продумать заранее… — буркнул Галифакс.

— Отчего же дистанцироваться? — притворно возмутился Чемберлен. — Неверно считать, будто гарантии обязывают нас вообще сохранять существующие границы Чехословакии. Мало ли что… — Чемберлен вспомнил о встрече Вильсона с немецким дипломатом Кордтом, тот ясно объяснил Хорасу, что к чему. — Мы дадим Праге гарантии только на случай неспровоцированной агрессии. Я ведь отдаю себе отчет, насколько трудно… ммм… все вновь возникающие обстоятельства… Сдерживающий эффект — вот что главное в нашей доброй воле.

— Тем более если одним из гарантов невольно окажется и Гитлер, от которого вообще во многом зависит судьба чехов. Поэтому, я думаю, вопрос о гарантиях можно поставить, но конкретизировать нецелесообразно, — поддержал Чемберлена Галифакс…

К вечеру англо-французский план разрешения чехословацкого вопроса был выработан. Судетская область передается Германии прямо или путем плебисцита. Новые границы Чехословакии исправляются в случае необходимости посредством международного органа, включающего чешского представителя.

Чемберлен был доволен. Переговоры, слава создателю, не затянулись. У Бенеша нет оснований для серьезных возражений. Завтра же послы Франции и Великобритании ознакомят с планом урегулирования судетской проблемы правительство Германии. До четверга можно будет подработать те положения, которые, возможно, вызовут у Гитлера сомнения. Гитлер, конечно, будет рад. В Годесберг можно ехать с чувством превосходства над этим не слишком политически образованным человеком.

«События развиваются в том направлении, в каком я желаю», — устало думал Чемберлен.

«Операция, конечно, болезненная, — рассуждал про себя Жорж Боннэ, — вот и приходится проводить ее спокойно, не торопясь, с компенсацией за потери, с анастезией в виде гарантий… Но это необходимая операция. Иначе умрет не просто чешское государство. Умрет Европа».

Даладье размышлял, что он скажет, вернувшись в Париж. И молил бога, чтобы ему никогда в жизни больше не пришлось встретиться лицом к лицу с Эдуардом Бенешем. В молодости они были близки: одногодки, молодые приват-доценты юриспруденции, они дружили, встречаясь в Париже в политическом салоне мадам Менар-Дориан.

IV

Лиханов вышел из магазина мужской галантереи, прижимая к боку пакет, в котором лежали только что купленный бритвенный прибор, сверток, врученный моложавым господином с четким пробором в редких волосах, и разменянные им же пятьдесят злотых. Теперь нужно на Маршалковскую, отдать сверток от моложавого господина тому сапожнику, который в ответ на его сетования на некачественность немецких набоек скажет: «Потому что их не делают теперь на заводах Круппа». И все. Конец европейским мытарствам. Так сказал Вайзель. Ему Лиханов верил, как никому другому. Наконец-то домой. После стольких лет никому не нужной эмиграции. Почему он тогда уехал, зачем? Из дурного стадного чувства? Лиханов не хотел об этом думать, как не хотел задумываться над тем, какое отношение к его возвращению на Родину имеют немецкий господин с пробором, варшавский сапожник, пятьдесят злотых и небольшой сверток. Но раз так, — значит, так.

Шел по Маршалковской, поглядывал по сторонам, и ему казалось, что, хотя звучащая речь своим напевом и бойкостью и похожа на говор русской толпы, Варшава такой же город, как Берлин, Вена или Лондон. Те же дома, те же магазины. Или чужбина всегда однолика? «Ничего русского, — уныло думал, — а ведь числилась Варшава городом Российской империи больше ста лет…»

Дом номер пять по Маршалковской оказался новым буржуазным особняком, сапожная мастерская находилась во дворе, в полуподвале, туда указывала стрелочка на вывеске. Лиханов немного волновался, стоя у входа. Но решительно спустился по крутым ступенькам, толкнул дверь. Оказавшись в мастерской, огляделся. Ничего особенного, мастерская как мастерская. Он увидел четырех человек, которые ждали окончания срочного ремонта. На Лиханова игриво посмотрела молоденькая панночка, покачала разутой ножкой в тонком чулочке. Пожилой, степенный мужчина читал газету, хмурился и крякал. По фотографии улыбающегося Чемберлена Лиханов понял, что пан читал интервью британского премьера, собравшегося навестить канцлера Гитлера в связи с судето-чешским конфликтом. Эту же фотографию Лиханов видел сегодня во французской газете «Фигаро». «Стыдно должно быть премьер-министру Великобритании на поклон идти», — рассеянно отметил Лиханов и уже открыл рот, чтобы спросить у двух сапожников, сидевших за невысокой стойкой насчет набоек, как осекся — польского он не знал. После небольшой паузы заговорил по-немецки:

— Я бы хотел сделать набойки. В Берлине их совсем разучились делать, быстро отлетают.

На Лиханова поднял глаза тот, кто кренил каблучок на туфельке молоденькой паненки:

— Одну минуту, герр, — ответил по-немецки. — Посидите, я займусь вами через минуту. Под стулом вы найдете тапки, чтобы переобуться, пока я буду работать. Не надо сидеть в носках — здесь дует.

Молоденькой женщине сапожник, видно, сказал что-то смешное, когда возвращал туфельку, она звонко рассмеялась. Потом он подошел к Лиханову, поднял с пола его ботинок, покачал головой и тихо сказал:

— Да, потому что их не делают теперь на заводах Круппа. Пройдемте со мной, вы сами выберете набойки на свой вкус.

Лиханов пошел за Яничеком, невольно шаркая войлочными шлепанцами. Зайдя за стойку, Яничек передал ботинки Лиханова своему напарнику, что-то быстро проговорил по-польски, кивком головы пригласил Лиханова дальше, за дверь, скрытую плюшевыми портьерами.

«Конечно, не совать же мне ему сверточек при всех», — рассудил Лиханов, входя в комнатку, где остро пахло гуталином. На полках стояли туфли, видимо, здесь не только чинят, но и шьют обувь.

— Это вам, — тихо сказал Лиханов, выкладывая сверток. — Куда идти дальше? К кому? Что сказать?

— Простите? — Яничек недоуменно поднял брови.

— Курьером я сработал, за это должен получить свое. Меня не обманут, надеюсь? Или я все смогу получить здесь у вас? Вместе с ботинками дадите или еще раз прикажете заглянуть? Не стесняйтесь, я человек тертый, кланяться привыкший.

Яничек молча оценивающе смотрел на Лиханова:

— Вы могли бы поехать в Париж и встретиться с некоторыми старыми друзьями?

— В Париже я получу въездную визу в СССР? — с нажимом выделяя слова, сказал Лиханов. — Прекратите издеваться! Слушайте, вы сами-то порядочный человек? Меня к вам послали люди честные. Но я найду способ сообщить им, что вы меня обманули, хотя вряд ли смогу снова вернуться в Вену.

— Надеетесь на помощь того господина, с которым виделись в магазине? Он не знаком ни с капитаном Редером, ни с Вайзелем, хотя отлично знает Роберта Дорна. Это стараниями Дорна вы хоть сегодня, хоть завтра получите свой долгожданный советский паспорт. Не верите? Или вы не знаете, чем занимаются венские пожарники в свободное от борьбы с огнем время? Или вам не понятно, что только благодаря контактам с людьми, которые поставили перед собой те же цели, что и Вайзель, и Эбхард, и капитан Редер, вы оказались здесь? Или вам не ясно, что их усилиями вы сможете вернуться на родину? Дорн дал вам самую безупречную характеристику. Дорн особенно подчеркнул, что вы выстрадали и глубоко осмыслили свое решение стать гражданином СССР.

— Вы хотите сказать, что Дорн среди таких, как Вайзель и Эбхард?

— Не стоит уточнять. Дорн помог вам, и теперь я очень прошу вас, помогите Дорну. Он попал в настоящую беду. Он исчез, исчез в Дюнкерке, во Франции. Я прошу вас поискать людей, которые могли бы пролить свет на судьбу Дорна. У вас ведь много знакомых в Париже…

— Я вам — информацию, вы мне — паспорт? Иначе не дадите? — презрительно спросил Лиханов. — Торгашей не люблю. Венцы не торговались, когда помогали мне. И я Родиной не торгую. Начинаются номера… Где мои ботинки? Или я уйду в ваших шлепанцах. Нечего мне морочить голову! Да если бы не Вайзель! Видимо, вы и его зацепили и держите тем, что знаете о его борьбе? Да? — Лиханов боялся провокации.

— Боже мой, Лиханов, какую чепуху вы несете! Идите хоть сейчас в советское посольство, вас там ждут ваши документы. Вы уедете в Россию… Но вы не найдете там покоя. Вы человек совестливый, и, мне кажется, вам будет очень неспокойно в Москве, в Туле или в Калуге, там, где вы захотите жить, от сознания, что не помогли, хотя и могли помочь, спасти жизнь человеку, которому обязаны своим возвращением в Москву, Тулу или Калугу.

— Вы отдадите мне ботинки, или я прямо отсюда пойду в полицию и расскажу, что вы тут за комедию ломаете под башмачной вывеской!

— Никогда вы этого не сделаете, Лиханов. Никогда… Вы русский офицер, русский интеллигент, вам претит доносительство. Да и приведет ли оно к хорошим последствиям для вас? А если надумаете ехать в Париж, заходите ко мне, буду рад вас видеть. Ваши ботинки готовы, можете смело идти в консульский отдел, не то в пять часов он закроется.