Прощание в Дюнкерке - Лариса Захарова

— Там нет будущего, — сухо сказала Мария Петровна. — Там только настоящее — живи одним днем и радуйся. Больше не хочу. Впрочем, вы еще, кажется, не готовы понять меня… Что-то давно ничего нет от отца. Меня беспокоит его молчание.

— Однако визу ты продлеваешь…

— Никогда не слышала от тебя подобного тона, Нина!

Мария Петровна подумала, что со следующей почтой нужно обязательно отправить мужу письмо и доказать, именно доказать необходимость их общего возвращения на Родину. Иван Яковлевич тоже должен приехать домой — навсегда.

Мария Петровна услышала, как у калитки остановилась машина. «Неужели все же приехали Метелкины? Вдруг все решится? Все эти недели Ниночка была весьма мила с Вадимом». Но на дорожке, ведущей к крыльцу, увидела совершенно незнакомого немолодого мужчину в полувоенном френче. «Это к Андрею», — разочарованно отметила и поднялась, чтобы позвать зятя.

Гость церемонно стоял возле открытой двери опустевшей веранды и выжидательно осматривался. По лицу Литовцева Мария Петровна поняла, что и он незнаком с этим человеком.

— Здравствуйте, — сказал незнакомец, — вот мои документы. — Литовцев взял удостоверение, побледнел, но быстро овладел собой, пригласил пройти.

Мария Петровна все поняла и буквально вырвала из рук зятя красную книжечку.

— Итак, Павел Сергеевич Демидов? Чем обязана? Андрей Васильевич, позаботьтесь, чтобы мои дочери не присутствовали. Нам отказано в визе? Или дело обстоит еще хуже? Я готова выслушать ваши претензии. Чем наше поведение могло навлечь на себя немилость вашего ведомства? Если речь идет о доносе, позвольте мне ознакомиться. Но уверяю вас, мои дочери… Я привезла их сюда вовсе не для того, чтобы вредить земле предков! Они должны ее знать и любить, любить! Все остальное — поклеп! Или вы выяснили, что муж моей сестры служил у генерала Май-Маевского, был расстрелян, и поэтому?… Но наверное, нашими документами еще до приезда сюда занимались достаточно тщательно! Литовцев, я приказываю вам увести отсюда моих дочерей! — прикрикнула на зятя, который в нерешительности стоял между тещей и человеком, все еще державшим в руках свое удостоверение.

«Она, оказывается, ничего не знает, ничего… — ошеломленно думал полковник Демидов. — И я невольно напугал ее. Боже мой, ведь Гиви сообщал, что семья совершенно не посвящена! Что же я наделал! Как же теперь остановить эту ярость, брызжущую из глаз Багратиони?… Да она же ненавидит меня, уже ненавидит… Не получится разговора. Филиппов был прав».

Филиппов, заместитель Демидова по оперативной работе, не советовал Павлу Сергеевичу ехать в Быково. Причина, правда, была иной. Он считал, что энергичные розыскные действия в итоге могут принести Дорну только вред, если он жив, и ничем уже не помогут, если Дорн погиб. «Что вам скажет дочка Гиви? — пожимал плечами Дмитрий Родионович Филиппов. — Повторит то, о чем написала в письме отцу и о чем Гиви нам немедленно сообщил? Мол, так и так, видела Дорна на перроне. Откуда ей знать, что с ним произошло дальше?»

Хотел было Демидов напомнить Дмитрию Родионовичу, что истина порой начинает восстанавливаться по незначительному штриху, да как-то… Тем более что Филиппов без обиняков заявил:

— А вот гарантии, что дочка Гиви потом нигде не проговорится о поисках Дорна нашими органами… — Филиппов сделал большие глаза. — Такой гарантии у нас нет, и идти на риск… Словом, я бы не стал рисковать.

«Я забыл, — подумал тогда с горечью Демидов, — иные молодые люди, образованные, воспитанные, умеющие и знающие, идейно и научно подкованные, увы, порой предпочитают помнить из заповеди Феликса Эдмундовича лишь ее начало — чекист должен иметь холодную голову… С горячим сердцем у них хуже. Что бы ответил майору Филиппову сам Дзержинский? Наверное, что искать Дорна при всех обстоятельствах мы обязаны прежде всего потому, что Дорн, Сергей Морозов, — наш советский человек, за которого мы все в ответе. С Дорном беда. И пока она не стала непоправимой, он ждет помощи прежде всего от нас. А от кого же еще?»

Дорн молчал третий месяц. Бывало, конечно, пропадал и раньше. В тридцать четвертом, в Берлине, после «ночи длинных ножей» не выходил долго на связь, и в тридцать шестом, когда не мог дать знать о себе, пока к нему в Севилью не приехал Фернандес… Однако поступали сведения о нем — жив, здоров, работает, — то Багратиони передаст, то Велехова выйдет в эфир. А сейчас только вопросы от них — что известно Центру о Дорне? Стыдно сознаться — ничего… Конечно, делается все, что можно. Дали указание Велеховой направиться в Лондон. Молодец Зинаида, она всегда молодец — справилась. Вполне легально приехала в Лондон, по вызову служащих конторы «Семья Дорн» получила британскую визу. И прислала добрую весточку — Дорном в Лондоне интересовались его берлинские «шефы». Значит, не провалился Морозов в Берлине, что-то другое случилось с ним. Появлялся у Велеховой в конторе и английский журналист О'Брайн, а главное — Пойнт, агент Даллеса. Стало быть, ни американцы, ни англичане непричастны к исчезновению советского разведчика, если сами им интересуются. А раз не они, значит, не спецслужбы. Уже легче. Филиппов допускает и заурядное хулиганское нападение, и транспортную катастрофу. Но тогда власти, где бы Дорн ни находился, сообщили бы о происшествии по адресам конторы «Семья Дорн». Что же обрушилось на голову Сергея? Его нет в Германии, нет в Швеции, нет в Англии, но его видели во Франции, где ему вроде и вовсе находиться было ни к чему. Этот Лиханов из белоэмигрантов… Дорн ему верит. Но когда он еще явится в Варшаве к Яничеку? Яничек знает, Лиханова следует расспросить. Попытка разыскать Фреда Гейдена в Германии не удалась. А ведь это он передал, что Лиханов выйдет на запасной канал связи Дорна в сентябре.

— Я связался по вашей просьбе, — доложил в тот же день Филиппов, — с немецкими политэмигрантами, недавно прибывшими в Москву. Фамилия Гейден ничего не сказала им, так же как название «группа Робби». Никто не знаком и с Робертом Уригом. Вижу я один канал поиска Морозова, хотя и не особенно уверен в его эффективности. Исходя из того, что Дорн на протяжении длительного времени работал с пражским профессором Дворником, вполне можно предположить, что его работа, если рассматривать ее под углом действий Дорна — офицера СД, могла чехословацкой контрразведке не понравиться. Короче говоря, если нам выходить на Дворника не слишком надежно, то, вероятно, встреча с доктором Гофманом может хоть какие-то нити дать. Фернандес сейчас у венгерских товарищей. Ему с руки навестить Гофмана. А в Быково, Павел Сергеевич, не советую ездить. Помимо всего прочего, придется перед этими людьми раскрываться. Зачем это нужно?

— Это свои люди, — буркнул Демидов и в Быково поехал. А теперь стоял перед Марией Петровной, которая как отважная горлица защищала свое гнездо, и не знал, как остановить ее, чем вызвать доброжелательное отношение к себе.

— В принципе я хотел бы встретиться с Ниной Ивановной по крайне важному делу.

— С моей дочерью? Она слишком молода. Слушаю вас. Всю ответственность за ее поведение готова принять на себя. И кстати, подданства мы пока не приняли, по стране не разъезжаем, не нарушаем никаких предписаний, так что задержать нас вы не имеете оснований!

— Андрей Васильевич, — обратился Демидов к растерянному Литовцеву, — прошу вас, объясните вашей теще, что мои намерения самые добрые и привела меня к вам крайняя необходимость найти человека, о котором Нина Ивановна сообщила в письме к отцу. Вероятно, с этим человеком беда стряслась, и, пока не поздно, мы хотели бы помочь ему.

— О ком ты писала отцу? Как ты смела затронуть политику? Какое ты имела право?…

Нина несмело покачала головой:

— Я… Я ни о ком не писала…

— Нина Ивановна, вы писали о встрече на перроне в Дюнкерке. И вы спрашивали своего отца, давно ли он видел мистера Дорна.

Нина покраснела. Но в глаза Демидову смотрела твердо и опять покачала головой:

— Конечно, вы его ищете, потому что он фашист и диверсант? Потому что связан со школой фон Лампе? Он не фашист, это все неправда… Через его руки… Он не фашист! Не губите… — она прижала руки к груди. — Он сказал! Он не фашист… Умоляю… Я знаю, знаю… Потому что я люблю его! — запрокинула голову, пошатнулась и упала.

Ее лицо из пунцового стало серым…

Потом долго сидели впятером: Нина, Валентина, Литовцев, Мария Петровна и Демидов. «Так ли уж мы рискуем, — не раз за этот вечер думал Демидов, вспоминая опасения майора Филиппова. — Любящее сердце Нины Багратиони готово остановиться, но не раскрыть тайны «фашиста», который посылает диверсантов из школы Лампе…»

— Как вообще, Нина Ивановна, Дорн оказался во Франции? — спросил Демидов успокоившуюся Нину.

Она еле слышно прошептала:

— Он знал, что мы едем в Россию через Дюнкерк. Но мы не договаривались специально, — она покосилась на мать.