Прощание в Дюнкерке - Лариса Захарова

Лариса Захарова, Владимир Сиренко.

Прощание в Дюнкерке.

Повесть

I

Подмосковная осень уже давала себя знать утренним холодком, совсем непохожим на недавнюю летнюю свежесть. Вчера, 23 августа, Литовцевым из Малаховки привезли дрова, и Андрей с новым своим другом инженером-авиатором Вадимом Метелкиным, сослуживцем по ЦАГИ, в углу сада, за акациями, сложили высокую поленницу. Сегодня они собирались сделать над ней навес.

Андрей Литовцев радовался, что в его доме в Быково все лето живет большая семья — теща, свояченицы. Веселые голоса не умолкают ни на секунду. Проворные руки женщин дружно поднимают хозяйство молодой семьи.

В доме Юлия и Валентина обшивали бахромой плюшевые гардины, которыми жена решила к зиме завесить окна столовой. В саду Нина высаживала в клумбу луковицы тюльпанов. Андрей подошел помочь ей. Углубил лунки.

— Надо бы, Нина, еще успеть подрезать малинник. Мы скоро уедем. Юленьке станет не до того, — со вздохом сказала теща. — У нее слишком много хлопот с малышкой. Не кажется ли вам, Андрей, эта липа затенит клумбу? Стебли цветов могут получиться уродливыми. В Биверхилл однажды так случилось. Помнишь, Нина?

Нина кивнула, стряхивая с пальцев черную землю.

У Марии Петровны заныло сердце. Горсть вот такой же земли — черной, пушистой — она завернула в белую холщовую тряпицу и положила в потайной карман дорожного чемодана. Это было в 1919 году Сейчас — осень 1938 года. Двадцать лет эмиграции… Двадцать лет без Родины! Константинополь, Париж, Лондон… Как она смогла пережить это? Растила дочек, вела дом и все была словно под гипнозом. И вот только здесь наконец очнулась. Зять предлагает продлить визу еще на три месяца, дождаться зимы — настоящей зимы, когда никакой Гольфстрим не может в одночасье снять с деревьев снеговые шапки! Чистый воздух зимнего леса… Потрескивающий от мороза лед на Москве-реке… Забыто? Нет, не забыто!

— Мама, — дочь подняла серо-сизую луковицу, не решаясь отправить ее в лунку. — Эти, помнишь, от тех тюльпанов, что папа выписал из Ниццы, приживутся ли здесь? Может быть, лучше в горшок на подоконник?

— На подоконниках в русских домах стоит герань и клетка с канареечкой… — усмехнулся Андрей Литовцев. — Стало быть, и у нас должна быть герань и канареечка.

— С птицей не спешите, — серьезно сказала Мария Петровна зятю. — Во-первых, пение будет мешать малышке, а бесконечно держать под платком божье создание нехорошо, во-вторых, это мне точно известно, в раннем возрасте у детей на легкие действует птичий корм. Не торопитесь с птицей… Пожалуй, я пойду к Юлии и помогу ей с обедом.

«Утро красит нежным цветом… стены древнего Кремля… Просыпается с рассветом…» — тихо запела Нина.

Литовцев улыбнулся.

— Нинуля, — сказал он, когда она, подзабыв слова, примолкла, — как ты посмотришь, если сегодня к ужину опять приедет Вадим Метелкин? Уважаемый молодой человек, очень хорошей семьи, прекрасный инженер…

Нина засмеялась:

— У вас с мамой даже интонации общие, когда вы перечисляете достоинства молодых людей, которых хотели бы видеть своими родственниками. Только отчего вы не расхваливаете их Валентине?

— Наверное, потому, что интерес этих молодых людей вызываешь ты, а не Валентина.

— Но у меня эти прекрасные, хороших семей инженеры, молодые ученые, литераторы и художники интереса не вызывают. Давай, Андрей, прекратим каскад сватовства. Как единственный мужчина в доме, я думаю, ты можешь повлиять на усердие мамы и Юлии.

— Открою секрет: мама хочет, чтобы вы, девочки, остались в России.

— Это не секрет… — грустно сказала Нина. — И я вовсе не хочу оставаться в России. С удовольствием и радостью проживу зиму, если позволят власти, и вернусь к папе. Я очень соскучилась по папе, — Нина глубоко вздохнула.

Литовцев вспомнил родителей.

— Не знаю, как убедить своих, что здесь даже копаться в земле — в радость, ибо это наша земля… А они там ковыряются, выращивая спаржу для французов, а эту спаржу сами даже не едят. Не по карману она им.

— Твои родители выращивают спаржу? — переспросила Нина невольно.

— Да, спаржу и прочие деликатесные овощи на продажу, — с неохотой ответил Литовцев, — а доход в треть моего здешнего жалованья… Так звать Метелкина?

— Не стоит, — твердо ответила Нина.

Конечно, она проживет еще зиму, если понадобится, еще весну, лишь бы все-таки вернуться в Лондон и снова увидеть Роберта.

Неделю назад она с матерью была в Москве, они шли по Рождественскому бульвару, и вдруг в толпе — знакомой осанки высокая, чуть сутуловатая фигура, светловолосая с проседью голова. Перехватило дыхание, в глазах поплыло. А потом этот человек подошел ближе, и сразу стало легче — совсем не похож на Роберта. Но разве может кто-то быть похож на Роберта? Только сам Роберт! Отец и думать запретил — без слов, одним взглядом. Мама добрее, но против воли отца не пойдет. Ну и что, что он немец? Сколько русских девушек по любви выходят замуж и за англичан, и за французов, коли родители привезли их в Европу, где русских мало, так мало… Юле на редкость повезло.

С того дня как увидела человека на Рождественском, так уже никак не могла в мыслях и на минуту оторваться от Роберта. Садилась за стол в доме Литовцевых, здесь, в Быково, смотрела сквозь стекла веранды в сад — казалось, сейчас распахнется калитка — и по песчаной дорожке пойдет к крыльцу он. Видела его по свою левую руку за этим столом — не как гостя, как равного, своего, как члена своей семьи. Ночью, лежа на узкой железной кровати в мансарде, где она спала вместе с Валентиной, невольно прислушивалась, не поднимается ли он к ней по винтовой лесенке. И как на грех, как на беду, растравляя сердце, по вечерам Валентина упорно крутила невесть откуда взявшуюся старую пластинку Шаляпина, где он со слезами в голосе пел: «О, если б навеки так было, о, если б навеки так бы-ы-ыло»… — такое изнуряющее длинное «о»! «Спрячу, не хочу мучиться, спрячу пластинку, скажу, потерялась, разбилась, спрячу!» — в сердцах думала Нина.

С веранды окликнули. Литовцев отряхнул парусиновые брюки, Нина разровняла клумбу, и они пошли к дому.

— Сегодня, когда вы уходили на базар, — рассказывала Мария Петровна, — опять появлялась эта соседка, Шура. Подошла опять к раскрытому окну, ребенка кормит грудью и глядит черным цыганским глазом, молча глядит. Можно сказать, сверлит. Что она приходит? Спросить неудобно. Глаза недобрые, с недобрым любопытством. Странная женщина. И потом… Кормить ребенка грудью на улице! Кругом мухи! Уж не говоря…

— Невежество российское… — хмыкнула Валентина, подставляя матери тарелку. — Не обращай внимания.

— Да не в этом дело! Она простая женщина, даже, наверное, неплохая, но откуда у нее столько враждебности к нам, столько тяжелого любопытства? Что мы — тигры в зверинце?

Никто не ответил княгине Багратиони.

В поселке Быково скоро разнеслась весть, что к Литовцевым приехали родственники «оттуда», эмигранты — люди конечно же подозрительные. Литовцев подумал было сказать об этом теще прямо, но не решился, знал — расстроится. Молчали и дочери, понимая, как трудно будет объяснить матери — чужие они здесь. Хотя приняли же Литовцевых. Не сразу, правда. Повлияли рассказы местных, быковских, что работали в ЦАГИ, о способном, толковом и очень человечном инженере. А что жил за границей, то беда, не вина его. А вот Багратиони, о которых знали, что они гости, люди здесь временные, вызывали явную настороженность и недоверие. Но этого Мария Петровна не знала — оберегали ее от лишних разговоров на явно лишнюю тему. И она терялась, печалилась, когда сталкивалась с малейшим проявлением недружелюбия русских, родных ей по крови и земле людей.

Чай пили с ржаными лепешками — на базаре сегодня купили ржаной муки, Валентина долго мудрила над ней, воскрешая некий старорусский рецепт. Лепешки хрустели, рассыпались во рту, как английские бисквиты, но пахли все равно черным русским хлебом.

Часы отбили четыре часа. Юлия ушла кормить дочку. Валентина и Нина вызвались мыть посуду. Андрей сказал, что посидит в кабинете, нужно немного поработать.

— А ведь вам, девочки, — вдруг сказала Мария Петровна, — нужно бы подумать о профессии.

Валентина и Нина переглянулись. Валентина равнодушно отозвалась:

— Честно говоря, если здесь так необходимо, чтобы я работала, я бы с удовольствием нашла себе место на конном заводе.

— Это спорт. Я говорю о серьезном деле, которое могло бы обеспечить…

Валентина взглянула со страхом:

— Что, папины дела пошатнулись? Но почему ты говоришь об этом здесь и сейчас?

— Ты неверно поняла меня, — Мария Петровна смутилась. — Пока дела папы в порядке, просто я думаю о будущем.

— Не кажется ли тебе, мама, что ты стала слишком часто думать о будущем? — с вызовом спросила Нина. — Мы приехали сюда не планировать нашу дальнейшую жизнь, а только навестить родственников. Вот вернемся…