Прощание в Дюнкерке - Лариса Захарова

— Почему мне так долго отказывали?

Женщина глянула недоуменно.

Лиханов повторил с нажимом:

— Почему меня так долго не принимала Родина? Посмотрите мои бумаги, посмотрите их внимательно. Я толкался в приемных полпредов в Париже, Лондоне, Берлине, но я все тот же, с теми же грехами и ошибками. Что, меня вдруг черненьким полюбили?!

Женщина ответила не сразу. Она могла бы вообще не отвечать. Но в голосе посетителя уловила такую горечь, что, осторожно подбирая слова, тихо сказала:

— За вас хлопотали. Как за активного антифашиста. В Париже, Лондоне, Берлине никто не знал, чем вы дышите на самом деле. Не держите сердца на моих коллег…

Лиханов попытался сесть, задрожали ноги, но промахнулся мимо стула, уперся поясницей в стену, прошептал:

— Не держите сердца… Активный антифашист… Дурак я, дурак… Да, конечно, антифашист… Было дело в Вене, точно… Шел сюда, все думал, пусть Родина примет мои руки в работу… Значит, поработаю для Родины, — он взял со стола руку женщины, со следами чернил на указательном и среднем пальцах и с чувством, нежно поцеловал.

Яничек встретил Лиханова как ни в чем не бывало.

— Так к кому конкретно мне обратиться в Париже? — спросил Лиханов, снова оказавшись в темной комнатке с плюшевыми шторами. — Мои тамошние знакомые люди разные.

— Вот и пойдите, пожалуйста, к тем, кто еще держит зуб на Россию и всячески готов вредить ей. Есть мнение, Дорн пострадал, выявляя этих людей.

— С тех пор как пропал генерал Кутепов, — усмехнулся Лиханов, — они вроде тише стали. Вообще-то я с ними не общался. Не люблю я этих черных патриотов. Кричат о преданности земле и чернят эту землю… Не понимаю… Зоологические типы…

— Оставим это на их совести, — остановил Лиханова Яничек. — С кем конкретно вы могли бы увидеться? Из «зоологических»?

Лиханов задумался.

— Говорю, я с ними не знался. А вот пойду я в Париже к Косте Давыдову. Мы однополчане, друзья. Он порядочный человек. Через него можно разузнать, за кого и с кем сейчас старые знакомые.

VII

На площади перед Пражским Градом стояли люди. Они пели «Интернационал». Когда ко дворцу президента подъезжала машина с флажком на капоте, люди расступались, и послы европейских держав, члены кабинета, главы генералитета въезжали в Градчаны сквозь живой коридор. На машины падали букеты, ленты национальных цветов Чехословацкой Республики.

Люди пели. «Интернационал» сменил гимн Чехословацкой Республики. Потом опять — «Интернационал», «Марсельеза», «Варшавянка»…

На ближайших к Граду улицах молодежь в патриотическом порыве поднимала на руки офицеров чехословацкой армии и качала своих героев-защитников, а потом и молодежь, и офицеры вливались в толпу перед дворцом президента. Это началось после трех часов пополудни вчера, 19 сентября, когда откуда-то — никто точно не знал откуда — стало известно — час назад Бенеш получил англо-французские предложения, которые должны решить судьбу всех их, всех и каждого. Люди с надеждой смотрели на окна Града, где — и это уже знали — начало заседать правительство. Шел седьмой час вечера, а поющая толпа не расходилась, только становилась все больше.

К Градчанам медленно подошла черная «эмка» — алый флажок с серпом и молотом ловил ветер на высоком капоте. Толпа опять расступилась. Ехал посол Советского Союза Сергей Сергеевич Александровский.

— Мы не сомневаемся в вас!

— Вы нас спасете!

— Вы поможете нам!

— Да здравствуют русские!

— Ура — господину послу! Ура! Ура!!!

Александровского ждали в Градчанах полтора часа назад. Но выехать из посольства он не мог. Вокруг здания советского представительства тоже стояли люди с национальными флагами Чехословакии, и они тоже пели «Интернационал», пели свой гимн. Какой-то осторожный чиновник из городского управления приказал было оцепить советское посольство двойным полицейским кордоном. Но разве чех в полицейском мундире не патриот? Полицейские растворились среди демонстрантов, пропускали к советскому послу одну за другой депутации пражан — и уже не только пражан. В посольство СССР шли братиславские ткачи, стеклодувы из Брно, пльзеньские пивовары… Посол не мог не принимать этих людей, хотя знал, что Бенеш ждет его. Он не мог не повторять людям то, что сотни раз за последние полгода повторял их президенту: «Да, мы поможем, мы готовы к этому, мы выступим на вашу защиту как ваши союзники, как члены Лиги наций…» Когда Александровский выезжал в Градчаны, у посольства начался митинг. Собравшиеся выбросили лозунги: «Не отзывать армию с границ!», «Объявить всеобщую мобилизацию!», «Не допустить германские войска в Судеты!»

Пение пражан было слышно и в кабинете президента, и в зале заседаний Совета министров.

— Не понимаю, — вдруг сказал Вуех, председатель Чешско-немецкой социал-демократической партии. — Неужели они могли узнать о содержании англо-французской ноты? Кажется, были приняты все меры! И газеты дали самую поверхностную информацию.

— Господа, — пресек лишние сейчас разговоры премьер-министр Годжа, — на ответ нам дано всего шесть часов… Мы давно вышли за это время.

— Я считаю, — твердо сказал Бенеш, — поскольку англо-французский план выработан без консультаций с нами, его осуществление может иметь катастрофические последствия. Я обращусь лично к Даладье и Чемберлену с просьбой пересмотреть их точку зрения. Хотя бы на основе арбитражных соглашений с Германией… Это мы и запишем в основу ответа.

— И в качестве главного арбитра выступит Гитлер! — раздался чей-то раздраженный голос.

— Я ни на мгновение не сомневаюсь, что СССР окажет нам помощь! — ответил Бенеш.

— Однако посол Александровский заставляет себя ждать, — язвительно сказал Беран, председатель аграрной партии. — Поневоле задумаешься, а не прав ли Жорж Боннэ, который постоянно говорит о пассивности русских. И вообще, на кого мы ориентируемся? Ориентация на Советы, прямая апелляция к ним — явное нарушение традиционной политики нашей страны. Нас не поймут, господин президент.

— Кто? — Бенеш невольно поднялся со своего места. — Гитлер?

— Народ… — сквозь зубы процедил Беран.

— Народ там… — Бенеш кивнул на окна. — Вы слышите, как они поют?

На минуту наступило всеобщее молчание.

— Но вы слышите, Бенеш, что они поют? Они поют «Интернационал». Опирайтесь на русских, превращайте Чехословакию в глазах Европы в авангард коммунизма, — и Беран картинно скрестил руки, словно хотел сделать вид, что отмежевывается от дальнейших решений. Однако, помолчав, вдруг добавил:

— Нужно безоговорочно принимать все, что предлагают истинные союзники! Мы не должны забывать, что в будущей войне линия фронта пройдет вовсе не по государственным границам — она разделит два мира. Было бы ослоумием принять мысль о допуске советских войск на нашу территорию! В конце концов, соглашение с Германией вовсе не означает политическую смерть! Каждый из нас найдет себя в новой структуре Европы.

— Это верно, — кивнул Годжа, — нужно просто привыкнуть к мысли, что Версаль был в чем-то ошибочен.

«Если бы я уже так не считал, — подумал Бенеш, — я бы не отправил Нечаса к Даладье. Но об этом знаем только мы — я, Даладье и Нечас. И на моей карте граница отторгаемых районов была иной. Они хотят слишком многого. Всю нашу экономику».

— Я вовсе не ратую за большевизацию! — Бенеш даже повысил голос. — Но принять безоговорочно… Эти вопросы должен обсуждать парламент.

— А в нем сидит Готвальд, — вставил Годжа. — Он вчера уже сказал, что подобные требования можно предъявлять только в случае проигранной войны.

Вошел дежурный секретарь президента, громко провозгласил:

— Его превосходительства полпред Советского Союза господин Александровский!

Бенеш как очнулся. Он бегло оглядел лица министров и глав правящих партий, встал и торопливо направился к двери. Александровский ждал его в комнате для приемов.

— Я привез ответ на ваш вопрос, господин президент, — сказал Александровский. — В телеграмме из Москвы прямо говорится: СССР окажет, согласно договору, немедленную и действенную помощь Чехословакии, если Франция также окажет эту помощь. СССР окажет также военную помощь Чехословакии как член Лиги наций на основании статей 16 и 17 Устава, если чехословацкое правительство обратится в Совет Лиги наций с просьбой о применении указанных статей. Наркоминдел настойчиво интересуется вашим ответом на англо-французский ультиматум.

— Вот как господин Литвинов называет англо-французские предложения! — в тяжелом раздумье произнес Бенеш. — Кто знает, возможно, в этом есть истина. Но как бы то ни называлось, наше правительство решило, что англо-французский документ не приемлем. Хотя я опасаюсь саботажа этого решения некоторыми членами кабинета. Пришлось также запросить Францию — не означает ли данный документ ее отказ от выполнения союзнических обязательств. Но пока они молчат.