Подари мне краски неба. Художница - Гонцова Елена Борисовна

— Это так на тебя Антон Михайлович подействовал?

— Это так на меня ты подействовала. Честное слово, Татка, тебя ждет великое будущее, только ты обещай никогда не бросать верного Стаса.

Они поднялись на пятый этаж в скрипучем, грохочущем старом лифте. Пока Наташа копалась в сумочке, отыскивая ключ, Стас стоял прислонившись к косяку дверей и рассуждал:

— Мастерские, Татуся, есть свободные на Ленинском проспекте, и не дорого. Если бы ты согласилась ездить по красной ветке, я бы тебе устроил очень хорошенькую мастерскую.

— Не пойму, Стас, что ты так стараешься? Насколько я поняла, тебе-то от моей работы с гравюрой ничего не обломится.

— Ну это как сказать. — Стас даже оживился, как только разговор коснулся гравировки. — Это мы еще посмотрим. Ты не хочешь меня пригласить на чашечку кофе?

«Так, так. Началось», — ехидно подумала Наташа, а вслух сказала:

— Завтра утром вставать рано, извини.

Но настроение Стаса как-то резко изменилось, появилась вдруг игривость и задор. Он взял Наташину руку, стал мять ее, бормотать что-то об их стопроцентной дружбе на века, и неизвестно, чем бы все это кончилось — чашечкой кофе или очередной оплеухой, если бы по лестнице с верхнего этажа не спустился человек и не остановился перед лифтом.

То, что произошло потом, никак не могло соответствовать общему сценарию вечера. Стас оглянулся на человека, топтавшегося возле лифта, побледнел, схватил Наташу за плечи, втолкнул ее и себя в едва приоткрытую дверь, захлопнул ее за собой и прислонился, тяжело дыша. Наташа заподозрила в этом репетицию сцены бурной страсти и хотела отреагировать адекватно случившемуся, но, увидев, что Стас, как говорится, лица на себе не имеет, спросила шепотом:

— Что случилось?

Стас медленно вытер пот со лба, потихонечку приходя в себя.

— Стас, наконец, что ты вытворяешь?

— Держись, старуха, если я прав, то присутствие того мужичка на твоей площадке, — Стас показал большим пальцем на дверь за своей спиной, — ничего доброго не предвещает.

— Да можешь ты мне сказать, что все это значит?! Наташа повысила голос и тут же поняла, что сделала это напрасно. Стас еще больше побледнел и зажал Наташе рот ладонью:

— Ради бога, тише! Нам еще не хватало, чтобы он услышал, о чем мы тут толкуем. Я видел его, Татка, совсем в другом месте и при таких обстоятельствах, о которых тебе до поры до времени лучше не знать.

Наташе пришлось-таки поить Стаса чаем, уходить из защищенного места он категорически отказался. Но и отвечать на вопросы, касающиеся случившегося, тоже отказался.

Они долго сидели на кухне, Наташа пила горячий чай маленькими глотками, ощущая неимоверную усталость во всем теле, будто только что, как в кошмарном сне, трудно убегала от преследования. Стас, болтая ложечкой в чашке и уставясь в одну точку на столе, монотонно говорил что-то о том, как ему тяжело стало на Арбате, как плохо продаются картинки, что этакий мерзавец Сашка Антиквар перебивает у него бизнес своими многочисленными, непрекращающимися старинными часами, офортами якобы восемнадцатого века и неизвестного происхождения.

— Я с ним пытался работать на пару, — говорил Стас, — но он же, пройдоха, по неизвестным мне каналам картины под старину добывает. И не говорит где. Сведи я его с Михайлычем, например, туг мне и придет полная хана. Стаса на обочину отправят. У Сашки и размах и рука крепкая в ментуре есть. А я человек маленький. Да, скучно стало жить, Татка. За бугор, что ли, податься? А как в институте хорошо было! И денег почему-то хватало.

Стас оживился, вспоминая кратковременное пребывание в институте, товарищей по общежитию и учебе. Но вдруг осекся, помрачнел:

— От нашего курса половина осталась, Вы вот с Ольгой самые яркие на курсе были, она, конечно, красавица, да дура, бездарь. Институт она заканчивает. А ты? В нашем вузе всего-то таких двое, гениев. Ты да Леха Филимонов. Ты в свободный полет ушла, а Леха… — Стас махнул рукой.

Наташа зябко поежилась, вспомнив темноглазого паренька, приехавшего откуда-то из глубины Алтая и незаносчиво носящего в институте титул гения.

Он был замкнут, скромен, не имел ни друзей, ни близких знакомых и постоянно пропадал в мастерской. Вокруг него витал ореол зависти, злословия, благоговения, уважения, вражды, никто ничего толком о нем не знал, но судачили напропалую. Он был необычайно удачлив, с первого курса участвовал в престижных выставках и получал именную стипендию Союза художников, за что прослыл богачом. Но однажды все внезапно кончилось, Леха перестал писать, а на четвертом курсе разразился глухой скандал и его отчислили за творческую несостоятельность. Причем, как потом выяснилось, автором такой формулировки оказался не кто иной, как Бронбеус, что немало удивило студентов: мастер слыл защитником и покровителем талантливых учеников. Говорили разное: что Леха связался с наркотиками, что будто бы проявились его зарубежные родственники и он уехал за границу. А Леха пропал, со времени выхода приказа его никто не видел, и понемногу студенты стали забывать странного паренька. От воспоминания Наташа поежилась, что-то во всей этой истории было загадочное и неприятное.

— Он уехал? — тихо спросила она.

— Кто? — вздрогнул Стас, будто только что проснулся.

— Леха.

Стас пристально посмотрел на нее и ничего не ответил.

Наташа вдруг поняла, что если немедленно не ляжет, то рухнет прямо на кухонный стол и заснет сидя. Она поднялась, вынула пакет из мусорного ведра.

— Ты куда? — испуганно спросил Стас.

— Вынесу мусор, заодно посмотрю на твое пугало.

— Лучше бы меня ночевать оставила.

— Ну нет, это исключено: во-первых, я не знаю границ твоей порядочности, во-вторых, завтра соседка придет спозаранку. Объясняй ей потом твои страшилки.

Наташа, выбросив мусор, убедилась, что ни на их’ площадке, ни этажом выше, ни этажом ниже никого, нет. Она спустилась в фойе. В кабинке консьержки горел свет, старушка сидела за столом, читала книжку. Все было тихо и спокойно, как и подобает в респектабельном доме, жильцы которого чтут свой и своих соседей отдых.

Когда Наташа вернулась, Стас стоял в прихожей покорно понурившись, на уверения Наташи, что никого в подъезде нет, буркнул: «Пока» — и бесшумно вышел.

Глава 2

Утром Наташа просыпалась тяжело. Ночное бдение со Стасом сделало свое черное дело. Зоя Егоровна, придя пораньше, чтобы вместе с Наташей ехать за Васенькой и Тонечкой в больницу, обнаружила ее в постели, измученную, с темными кругами под глазами, и незамедлительно предложила ей остаться дома, приготовить встречу, а она поедет в больницу одна.

Наташа принялась делать уборку, переносить холсты и краски в отцовский кабинет, где Наташа работала тогда, когда дома был Васенька. Обнаружив в одном из красочных завалов скульптурную мастику, Наташа размяла ее и, неожиданно для себя, вылепила рыбку телескопа. В аквариуме на окне плавали ее драгоценные рыбки, иногда подплывали к стеклу, разглядывая Наташу в свои забавные бинокли.

Вода мерцала и переливалась в солнечных лучах, блики танцевали на стенах, создавая призрачно праздничное освещение.

На подзеркальнике лежал шелковый шарф, бледно-бирюзовый, с тонкими голубоватыми разводами, он был похож на освещенную солнцем воду аквариума. Наташа поставила на него вылепленного из мастики телескопчика.

Под шарфом оказался рулон рисовой бумаги. Наташа натянула лист в раму, взяла гуашь и принялась писать аквариум. На голубоватом полупрозрачном фоне рисовой бумаги краски жили какой-то своей жизнью, вода, и пушистые водоросли, и рыбки, казалось, двигались под музыку солнечного света.

— Кажется, я написала хит, — сказала Наташа, выписывая последний солнечный зайчик на спинке одного из телескопчиков.

— Кажется, ты права.

За спиной Наташи стояла Тонечка, улыбалась, вытирала руки о край передника.

— Милая, — Наташа обняла мать, — я не заметила, как вы вошли.