Подари мне краски неба. Художница - Гонцова Елена Борисовна

Наташа откуда-то знала, что вчера весь вечер Зинаида посвятила поискам того, кто согласится отвезти в Россию деньги для ее семьи. И сейчас Зинаида рассказывала о людях, с которыми ей пришлось общаться, в мельчайших деталях описывая их пластику, манеру вести разговор, особенности внешности. Картина получалась смешная, но сильно напоминающая сюжеты и персонажей Босха.

— В Советской России есть такая категория граждан, для которых железного занавеса не существует. Они живут совершенно свободно и там, и здесь. Причем они удивительно похожи друг на друга.

Как будто их сделали, вывели искусственно в какой-то зловещей лаборатории.

Прямо за низкими дубовыми перильцами, отделявшими кафе от прочей части тротуара, была разбита небольшая клумба с пышно цветущими белыми, розовыми, лиловыми лаватерами. Несмотря на то, что тишину воздуха не нарушало ни малейшее движение ветерка, цветы колебались, качались, будто танцевали.

«В постсоветской России тоже появилась такая категория людей», — хотела ответить Наташа, но почему-то подумала, что может спугнуть Зинаиду. Она замолчит, и исчезнет это солнечное утро, запах сирени, парижская улочка и нарядные трамвайчики, везущие счастливых парижанок в шляпках из соломки и с кружевными зонтиками в руках, а вместе со всем этим исчезнет чудесная, немного печальная и загадочная женщина, сумевшая с такой отвагой разыграть единственное, что у нее было, — свой талант, благодаря чему ее семья в России не нуждалась хотя бы в деньгах.

— Нельзя так много работать, Наташенька, надо уметь отдыхать, — внезапно переключалась на собеседницу Зинаида, — ты плохо выглядишь, у тебя круги под глазами.

«Кто бы говорил», — усмехнулась про себя Наташа.

Один из кустов лаватеры, наиболее высокий и пышный, закачался сильнее, и Наташа увидела, что по нему карабкается крысенок с темно-серой спинкой, белыми лапками и розовой мордочкой. Он цеплялся задними лапами за куст, на котором сидел, а передними пытался ухватиться за другой, но роста в его маленьком теле явно недоставало, и он, повторяя это упражнение снова и снова, никак не мог ухватиться передними лапами за другой куст.

Наташа пригляделась, и оказалось, что все качающиеся кусты лаватеры заняты играющими, прыгающими, лазающими крысятами. Она хотела обратить на внимание Зинаиды, но вовремя вспомнила, что, если бы крысят увидела, например, Тонечка, она бы с визгом убежала, долго после этого содрогаясь брезгливо. Но Зинаида сама увидела играющих малышей и показала их Наташе:

— Дети есть дети, даже крысята. Говорят, когда случится апокалипсис, на Земле останутся только одуванчики, крысы и голуби. Впрочем, наверное, ничего не останется, даже Земли. Ты бы написала этих крысят, играющих на лаватерах. Я этого не смогу. Впрочем, ты, кажется, устала. Зачем ты пишешь под меня? Это утомительно да и не нужно. Ты обладаешь превосходным собственным видением, Вон ты какую фантазию сочинила на тему Парижа Серебряковой. Ночью надо спать, а работать в первую половину дня, до обеда. Ты за неделю три картины написала моих, да еще около десяти, кажется, набросков на рисовой бумаге. Так и до чахотки недолго.

Наташа удивилась, что Серебрякова вдруг заговорила голосом матери. А в следующую минуту голос Андрея произнес: «Да это же Серебрякова собственной персоной!»

Зинаида оглянулась, встала и исчезла. И тут же стали распадаться на куски улочка, трамвайчики, круглые деревянные столики, пестрые зонтики парижского кафе.

— Удивительная работоспособность. — Андрей, улыбаясь, смотрел на проснувшуюся Наташу.

— О чем вы тут, — сонно потянулась она, еще не осознав, что видит перед собой Андрея.

— Я понимаю, Татуся, что ты стараешься ради нас, но именно ради нас нельзя себя так истощать работой, — Тонечка вытянула лицо, что бывало, когда она действительно была очень напугана. — Ты за неделю написала три полотна, не считая набросков, а теперь вот спишь уже почти сутки. Я хотела «скорую» вызывать.

Наташа поняла, что отдохнула, что все совершилось вовремя, что приехал Андрей. Она выпроводила из комнаты Тонечку, ласково похлопав ее по плечу, и бросилась на шею Андрею.

«Потом, потом, потом, Таточка, у меня», — шептал Андрей, прижимая ее к себе и уговаривая не поддаваться волне нежности, захлестнувшей обоих. Наскоро позавтракав, они помчались на «Войковскую», в холостяцкое жилище Андрея, а после, сияющие и торжествующие, почти оглушенные состоявшейся близостью, ходили по городу, держась за руки, разглядывали витрины магазинов, встречных прохожих. Видимо, все происходящее в мире было освещено их счастьем, выглядело светло и забавно.

Вечеринка началась ослепительно. В просторном холле нового загородного особняка, освещенном китайскими фонариками, с камином, низкими мягкими диванами и круглыми столиками стояли Олик и Толик, принимая гостей. Народу уже собралось предостаточно, и Наташа с удивлением обнаружила, что не многих из собравшихся она знает.

Кроме нескольких однокурсников, среди которых конечно же возвышался неизменный Стас, и двух пар молодоженов — Оленькиных знакомцев по бассейну и тренажерному залу — здесь были и преуспевающего вида господа, которым несколько за тридцать, и седеющие импозантные представители более старшего поколения, впрочем, родителей Оленьки среди гостей не оказалось.

Между креслами, диванчиками и стоящими гостями сновали ловкие официанты с подносами, Заполненными фруктами, орешками, бокалами с напитками. Гул голосов мешался с ароматом дамских духов и дымом крепких сигарет. Все было какое-то торжественное, пафосное, смешное. Дипломатический прием, да и только.

— Полна горница, — засмеялась Наташа, обнимая подругу. — Ты словно светская львица, держательница модного салона.

Оленька приняла это за чистую монету и вздернула носик.

— Тренируюсь, дорогая, скоро ведь мне предстоит…

— Знаю, знаю, что тебе, как ты думаешь, предстоит…

Подруга не обратила внимания на скрытую насмешку, а Наташа немного смутилась. Так называемый «высший свет» формировался не иначе как самым простым образом: кто успел — тот и съел. Это сразу же оказалось главной для нее новостью и определенной загадкой. Раньше все ей представлялось по-другому, жесткий отбор этой публики производился на достаточных основаниях, то есть нужно было родиться с ножкой цыпленка табака во рту, чтобы и впредь довольствоваться бесчисленными благами.

Толик, жених Ольги, оказался немногословным, неповоротливым, но довольно молодым человеком, и хотя не соответствовал типажу нового русского, но и впечатления интеллектуала отнюдь не производил.

Разве что рядом с Ольгой он выглядел некоторым увальнем.

Но кто будет слишком пристрастно приглядываться к такому человеку, если перед ним пара вполне очаровательная.

А Оленька была прекрасна и одета весьма изысканно. Очень простое и, по-видимому, очень дорогое платье — что-то вроде туники из тончайшей шерсти нежно-кремового тона; беленькие завитушки забраны на затылке в узел и скреплены гребнем, украшенным жемчугом. Оленька любила говорить, что девушки никаких украшений, кроме жемчуга, носить не должны.

Наташа хоть и знала, что жемчуг — к слезам, что Оленька, называя их обеих девушками, заговорщицки подмигивает Наташе и делает пальцы крестом, но не спорила с подругой, понимая бесполезность этого занятия.

— Не пойму, Олик, кто кого сегодня представляет: ты своих друзей или Толик своих партнеров.

— Все-то ты, Таточка, язвишь. Здесь нет друзей Толика, кроме разве что нескольких человек, которые помогли ему этот дом за три всего месяца построить. — Оленька довольным, хозяйским взглядом обвела холл, гостей и все, что ей в этот час принадлежало. — Остальные все мои.

— Когда же ты успела обзавестись таким количеством друзей, да и что, например, связывает твою юную и прекрасную жизнь вон с тем, в синем костюме, бедным лысеньким пузаном?

— Это не пузан, и далеко не бедный. Это Лев Степанович, очень известный искусствовед. Он помог мне поступить в институт. Неужели ты не знаешь? Да Шишкин же! А кроме того, он меня с Толиком познакомил, они старинные приятели, Толик у него вроде как ученик, так что не пригласить его было бы верхом неприличия. Он раньше в институте преподавал и завкафедрой был.