Подари мне краски неба. Художница - Гонцова Елена Борисовна

Если бы не твой злобный Бронбеус, он, может быть, и до ректора бы дослужился.

— Какое отношение имеет Бронбеус к твоему искусствоведу?

— Да Лев Степанович для него вроде кости в горле. Впрочем, Шишкин не из тех, кого просто так проглотить можно. Он триста очков вперед даст еще твоему злыдню.

— Да что ты прицепилась к Бронбеусу, тебе-то он что сделал!

— Не любит он меня.

— За что же ему тебя любить? А Шишкин здесь к чему?

— Не знаю. История какая-то вышла. С кем-то из старшекурсников. Лев Степанович ему работу хорошую устроил, а Бронбеус узнал, разъярился, ученика своего выгнал, ученый совет собрал, всех подговорил, чтобы Льва Степановича убрать. А он, можно сказать, выдающийся искусствовед.

— Как же ты, хорошая знакомая выдающегося искусствоведа, не смогла собрать работы на выставку к окончанию института?

— Ах, с тобой разговаривать бесполезно. При всех моих недостатках, которых у меня нет, я все же человек последовательный. Посмотри вокруг, разве это все не лучше любой выставки? А если говорить о картинах, что скрывать, я-то знаю, что мои картины напишешь за меня ты. И очень скоро.

— Ты мне льстишь.

— Ничуть, — Оленька поежилась, — с трудом привыкаю к обществу. Для меня до сих пор, Татка, лучшее общество — это ты. Забраться на диван с коробкой конфет и наговориться обо всем. И уж явно не о живописи. Ты сегодня, как я вижу, смелая, и счастливая, и дерзкая, и красивая, и я рада за тебя.

Больше мы никого не ждем! — крикнула Оленька, обращаясь к жениху.

Наташа была польщена и тем, что ждали их с Андреем, как тоже своего рода важных персон, и тем, что подруга сделала ей комплимент, хотя Наташа прекрасно понимала, что ее стодолларовое, еще недавно казавшееся ослепительным платье сильно уступает изысканному, простому наряду подруги.

«В ремесле художника она дилетантка и мещанка, а в жизни — художница, — беззлобно подумала Наташа, действительно чувствуя себя фрагментом какой-то непонятной выставки. — Похоже, что она уже богатый человек, и как скоро это все устроилось. Может быть, секрет всего этого в психологии Ольги, никогда не представлявшей другого будущего? В хватке? Вряд ли, не стоит этого качества преувеличивать. Были девочки похлеще в этом смысле, с претензиями просто неслыханными. Повыходили замуж, но ведь не так же, и в роскоши отнюдь не купаются. Стало быть, и хватка эта пресловутая в какой-то момент изменяется».

Все же оставалась некоторая неловкость, точно Наташа хотела бы видеть себя здесь другой либо не желала в этом доме находиться вовсе. К тому же она немедленно и окончательно потеряла Андрея.

Едва Наташа успела выпить безо всякого желания бокал мартини с тоником и переброситься несколькими весьма сомнительными любезностями со Стасом, точно из-под земли выросшим возле нее, как вдруг заиграла оглушительная и бравурная музыка, гостей пригласили ужинать на террасу, окруженную молоденькими дубками и освещенную множеством разноцветных электрических гирлянд.

Столы были расставлены в строго геометрическом порядке, так, чтобы центр террасы оставался доступным для всеобщего обозрения. По правую руку Наташи оказался не кто иной, как Лев Степанович, известный искусствовед, а по левую — некто, как поняла Наташа, из тех, кто помог Толику в строительстве дома. Эта группа держалась особняком и была уже крепко навеселе. Толик выказывал им особенное почтение. Они ему тоже.

«Как собаки, обнюхивающие друг друга», — неприязненно подумала она.

Наташа не очень вглядывалась в своего соседа слева, плотного, коротко подстриженного брюнета, предпочитая свое внимание уделить хоть, и неизвестному ей, но все же искусствоведу, однако заметила что-то знакомое, то ли в фигуре его, то ли в манере поворачивать голову. Она поискала глазами Андрея, но, решив, что до окончания ужина все равно его вряд ли увидит, принялась за лысенького пузана:

— Простите мое невежество, но, к сожалению, незнакома с вашими работами.

— Наталья Николаевна Денисова, если не ошибаюсь. Как же, счастлив. Много наслышан и от Оленьки, и от вашего мастера. Кстати, благодаря его, так сказать, повсеместной опеке, ваше поколение юных дарований незнакомо с моей книгой о мирискусниках.

В голосе искусствоведа зазвенели обиженные нотки.

— Хотя книга назрела, и в институте, где вы изволите учиться, была бы незаменимой. Сейчас ведь в большую моду входят и Бенуа, и Бакст, и Добужинский, и Левитан от этой группы не отстает, и, так сказать, Серебрякова.

Наташа почему-то вздрогнула при упоминании этих имен, но ответить ничего не успела: центр террасы заполнил цыганский ансамбль.

«Караул, — подумала Наташа, — и цыган выставили. Как в плохом фильме о русской жизни».

Невдалеке маячила Оленька, обходя гостей, и Наташа подозвала подругу:

— Олик, нельзя ли избавить утомленную Татку от ентова представления?

— Да я как раз пробиралась к тебе, — рассмеялась Оленька, — хочу позвать тебя в нашу спальню. Там Толик такое устроил! И подарки заодно покажу.

Они не без труда покинули террасу, пробираясь между столиками и отбиваясь от гостей, которые все что-то спрашивали и, вообще, бурно проявляли интерес к их персонам. Наташа наконец обнаружила Андрея, он сидел за крайним столиком под самыми дубками и о чем-то оживленно беседовал с черноголовой стриженой девицей, которую Наташа видела у подруги впервые.

Спальня оказалась действительно роскошной. Хотя опять же в каком-то усадебно-цыганском стиле. Пол был застлан пушистым пестрым ковром, по которому, должно быть, было очень приятно ходить босиком. Кокетливый комод с зеркалом в деревянной оправе являл собой незыблемость мещанских традиций, а огромная дубовая кровать, напоминающая эшафот, застеленная шелковым стеганым одеялом и царившая здесь, была завалена пакетами, коробками, обернутыми в подарочную фольгу, ящичками и плетеными контейнерами.

Подруги принялись распаковывать ящички, шкатулки, беспорядочно разбрасывая по комнате прятавшиеся в них воздушные пеньюары, изящные коробочки с духами, платья, костюмы, пижамы и халатики, кружевное белье всех возможных цветов, туфли и сумочки, — получился целый магазин. Потом они растянулись на освободившейся кровати.

— Я никогда не видела столько всякого барахла разом, — вздохнула Наташа, перевернулась на спину и ахнула: потолок был зеркальным. — А это что еще за разврат?

— Это небо, — засмеялась Оленька и щелкнула где-то выключателем.

Свет в комнате мгновенно погас, а потолок превратился в звездное небо.

— Я счастливая, Татка. Мне очень хочется, чтобы у тебя было бы все это тоже.

Оленька задумалась, замолчала.

— Знаешь, я говорила Толику: если мы будем жить во Франции, зачем здесь все так тщательно устраивать? А он ответил, что во Франции надо жить, как живут французы, а дома — как князья…

Оленька вздохнула глубоко, словно вспомнила что-то печальное, не соответствующее ее нынешнему полному счастью.

— И что ты держишься за своего Андрея? Толик бы тебе такого жениха подыскал. Он мне уже говорил о каком-то его партнере по бизнесу. Богатый, холостой, интеллигентный. Правда, уж слишком взрослый. Да-а-а, — протянула Оленька озабоченно, — конечно, о-о-чень трудно такого, как мой Толик, найти.

— Знаешь, я пока представления не имею, в чем для меня счастье, — Наташа с удивлением подумала, что еще ни разу не разговаривала с подругой об этом, — но точно не в том, о чем говоришь ты.

— А в чем же, в чем? Ненормальная ты, Наташка, не пойму я тебя никак. Вот и Стас тоже на тебя жаловался, что ты нос от него воротишь. А он, между прочим, в лепешку ради тебя расшибается.

Наташа медленно перевернулась и схватила подругу за горло:

— А ну, говори немедленно, что ты об этом знаешь?

— Отпусти, — хохотала Оленька, — знаю, что знаю, что Стас да Толик говорили.

— А Толик твой что знает?

— То же, что и я. Да перестань! Посмотри лучше на это.

Оля вскочила и, подбежав к комоду, вынула из верхнего ящика шкатулку, обтянутую темно-зеленым бархатом. В таинственной глубине футляра на черном шелковом ложе лежал великолепный бриллиантовый гарнитур — серьги, кольцо, брошь.