Подари мне краски неба. Художница - Гонцова Елена Борисовна

«Землю буду есть». Потому что Наташа была уверена, что отца погубила безысходность, невозможность предоставить сыну необходимое, ставшее недоступным, лечение, а дочери достойную ее таланта стартовую площадку.

Деньги за копию с Левитана Стасик не приносил неделю. Наташа хотела было уже искать его, но он объявился сам, сияющий, выложил перед ней доллары:

— Классно, старуха, обалдеть, как ты их, этих художников, чувствуешь. Вот, — он достал из заднего кармана джинсов сложенную пополам еще одну стодолларовую бумажку, — сделай его автограф, и эта зелененькая тоже будет твоей.

— Ты же знаешь, это не делается.

— Брось, Татка, кто что знает, видишь, как они платят. Хочется людям, чтоб под настоящее, уважь, и они тебя не обидят.

Наташа посмотрела на деньги и махнула рукой:

— Ладно. Давай. Им там, в девятнадцатом, легче было. А этих новоявленных ценителей поддельного искусства мне что-то не жаль.

Стасик радостно засуетился, устраиваясь поудобнее для ожидания:

— Скажи-ка, старуха, а ты вообще-то что еще можешь подделать?

— Да хоть что, — усмехнулась Наташа, — когда-то Бронбеус сказал, что у меня золотая линия.

— Помню, — с готовностью согласился Стасик, — ты вообще самая крепкая была в группе.

Наташа поморщилась от этой лести, высказанной в целях явно корыстных, хотя без ложной скромности знала, что это было правдой.

— А, скажем, деньги нарисовать можешь, — продолжал Стасик, — или, например, документ?

— Запросто. Когда Олечка Остроухова на втором курсе студенческий потеряла, мы нашли чей-то старый, а серединку я ей нарисовала. До сих пор никто не догадался. Секретарша в деканате туда ей настоящие печати и ставит. А что у тебя за интерес такой, нездоровый?

— Да так я, к слову. Я ведь тебе еще заказик принес, да еще с авансом, если, конечно, согласишься. Короче, тем, кому я эту вещь сдал, — Стасик показал на копию, где Наташа накладывала последние мазки подписи, — зачем-то понадобилась Серебрякова.

— Серебрякова, — переспросила Наташа, — а что именно Серебряковой?

— Ну вот, я сразу тебя вспомнил, что ты западала когда-то на нее. Но тут фокус в том, что требуется только стиль Серебряковой и подпись. А остальное — твори, что захочешь. Понимаешь, — Стасик занервничал, стал проглатывать слова, увидев, что Наташа смотрит на него пристально и недоверчиво, — ты только не думай чего, все чисто, это лично для хозяев, ну хотят они повесить у себя неизвестную Серебрякову, перед друзьями хвост распустить хочется. А так, чтобы в продажу, ни-ни. Да и сама подумай: за каждую картинку они тебе по пятьсот баксов предлагают. Кому, ты думаешь, можно фальшивку хоть на доллар дороже впарить?

— Серебрякова больше стоит.

— Но ты же не Серебрякова, старуха, — протянул Стасик издевательски, но тут же спохватился, не обиделась бы, — лучше, лучше, лучше. Так что, берешься? Аванс у меня с собой.

Стасик жестом фокусника вынул шесть стодолларовых купюр, развернул их веером и положил перед Наташей.

Она зачарованно смотрела на деньги, лежащие в беспорядке на рабочем столе, и, медленно соображая, считала: «Сколько это? Прорва какая. Девятьсот? Нет. Тысяча. Что-то Тонечка говорила о новой детской клинике. Сколько там стоит обследование? Кажется, семьсот. И еще куча денег останется».

Если и были у Наташи сомнения относительно законности предлагаемой работы, то мысль о том, что завтра же можно будет определить Васю на обследование, развеяла нравственные колебания полностью.

— Сроки какие?

— Не торопят, старуха, не торопят, — радостно оскалился Стасик.

«Интересно, — подумала Наташа, — сколько же он себе берет на самом деле? Впрочем, все равно».

— Сколько полотен потребуется? — спросили Наташа, прикидывая в уме объемы полотен и время, за которое она сможет это сделать.

— Пока три картинки, размеры выбирай сама. Но если господам понравится, закажут еще три и цену добавят. Так что считай. Верная работа на ближайшее будущее. — Стасик, пританцовывая, шел к входной двери, — меня не ищи, я сам зайду, да про гравюру не забывай.

— Мастерская нужна, я не могу дома с химикатами работать. У нас ребенок маленький.

Стасик удивленно округлил глаза:

— Так сними мастерскую, старуха, это же для работы, и сейчас не проблема. Ты вон сколько деньжищ срубила благодаря верному Стасу.

— Ладно, подумаю, — буркнула Наташа и торопливо захлопнула дверь.

С тех самых пор, как в квартире профессора Денисова поселились медицинские термины и тишина, еще не оглашалась эта квартира столь радостным воплем.

— Ийо-хо, все на палубу, трубите в фанфары, — выкрикивала Наташа победный клич, который когда-то они изобрели с отцом.

Тонечка, изумленная, с вопросительным недоумением выбежавшая в прихожую, сразу же попала в объятия дочери.

— Родная моя, — прижавшись к матери, зашептала дочь, — теперь все будет хорошо. Звони этому профессору. Мы завтра же укладываем Васеньку в клинику.

День прошел в радостном возбуждении. Звонили, договаривались, упаковывали Васино и Тонечкино обмундирование для больничного житья, бегали по магазинам, купили Наташе модный костюм из пушистой, нежной фланели бежевого цвета, туфли и сумку в тон костюму, и Наташа впервые заметила, что пришла весна, сошел снег, а на припеке появились золотые головки мать-и-мачехи. Да и Тонечка оживилась, помолодела, с упоением выбирая весенние обновы для дочери.

Наутро Наташа отвезла мать и брата в клинику и принялась за работу. Соседка, Зоя Егоровна, пожилая, одинокая дама, когда-то сама себя назначившая Васенькиной няней, ходила в магазин, покупала фрукты для Тони и Васи, французский батон, кефир и немного сухой колбасы для Наташи, ездила в клинику, а по вечерам приходила выпить чаю и рассказать новости о здоровье брата.

Наташа обложилась фотографиями с видами Франции, репродукциями с картин Серебряковой, и загрунтовала сразу три полотна.

Освещение было прекрасное — стояли яркие весенние, солнечные дни. Работа спорилась.

Раз в неделю звонил Андрей, говорил, что скучает, но рассказывал только о себе, о раскопках древнего города, который и был героем его исторического опуса.

«Что мне в этом мертвом, — лениво думала Наташа, — здесь живое пропадает, и никакой помощи, не на кого надеяться, кроме себя. Удивительно, как мертвое влияет на человека. Как изменился Андрей. Все о себе и о своей книге. Про меня даже не спросит. Как я, что я, будто у меня все и всегда хорошо».

Наташа никогда особенно о любви не задумывалась. Высокие трагедии, описанные в мировой литературе, не занимали ее, роденовская «Вечная весна» не волновала ее воображение. У женщины должен быть муж, полагала она, или любовник — надежный, положительный человек, который обязательно в трудную минуту будет рядом. Этой бесхитростной философией и ограничивались Наташины представления о любви.

Андрей был именно тем мужчиной, большим, умным, серьезным, который до недавнего времени находился рядом с Наташей всегда. Отец Андрея и профессор Денисов были дружны с университетской скамьи, и когда родилась Наташа, то ли в шутку, то ли всерьез, родители нарекли их женихом и невестой. Андрей опекал Наташу, как старший, она отвечала ему детской привязанностью, и, может быть, повзрослев, они бы разошлись каждый своей дорогой. Однако случилось так, что родители Наташи, много внимания уделяя младшему ребенку, слишком рано переложили на старшую дочь взрослую ответственность за саму себя.

И детская привязанность переросла в нечто большее. Андрей стал необходим, как защита и опора.

Когда Наташа поступила в институт искусств, Андрей уже закончил свой вуз, но его самостоятельная жизнь была неизвестна Наташе, с ней он был таким, каким она хотела его видеть. Андрей работал, Наташа училась. Субботу и воскресенье они были вдвоем. Утром Андрей приходил, чинно выполнял традиционную обязанность — чаепитие в кругу семьи, «протокол», — смеясь, говорил он, забирал Наташу, и они гуляли, ходили в музеи, в кино, ездили на дачу, все реже с компанией, все чаще вдвоем. Если Наташа уезжала куда-нибудь, на Урал к тетке или в Псков на этюды, Андрей под благовидным предлогом спешил к ней присоединиться. И однажды, утомленные близостью, они сплелись на большом, замшелом камне в том чудесном озере.