Суд и ошибка - Энтони Беркли

- Вас велено поместить сюда,- уклонился от ответа тюремщик.

Мистер Тодхантер огляделся. Он имел некоторое представление об условиях в современных тюрьмах, поскольку их в первую очередь затрагивали социальные реформы, и все-таки был удивлен относительным уютом и величиной помещения. Оно походило скорее на комнату, чем на камеру. Забранное решеткой окно располагалось под самым потолком, но было довольно большим, впускало достаточно воздуха и света. Возле стола приличных размеров стояли стулья, в углу комнаты - удобная с виду кровать с чистым бельем, подушками в наволочках и покрывалом. На стене, обращенной к кровати, висела большая картина с изображением распятия, на других стенах - еще несколько ярких картин. В аккуратном маленьком камине приветливо пылал огонь.

- Это же замечательно!- воскликнул мистер Тодхантер.

- Начальник тюрьмы скоро придет,- пообещал тюремщик, снимая с него наручники.

Мистер Тодхантер снял шляпу, повесил пальто на спинку стула, сел и обхватил колени руками. Через минуту в замке заскрежетал ключ (а он и не заметил, что его заперли в этой уютной комнате) и вошел рослый мужчина с седеющей шевелюрой и армейскими седыми усами, за ним второй, пониже ростом, темноволосый и плотный, и еще один надзиратель. Мистер Тодхантер поднялся.

- Начальник тюрьмы!- объявил надзиратель и вытянулся по стойке "смирно".

- Добрый день,- вежливо произнес мистер Тодхантер.

Начальник тюрьмы подергал себя за ус, явно испытывая неловкость.

- Это врач, доктор Фартингейл,- мистер Тодхантер снова поклонился.

- Мы все про вас знаем,- жизнерадостно сообщил врач.- Я хотел бы взглянуть на эту вашу аневризму. Ваш врач только что известил меня о ней по телефону.

- Насколько я понимаю, ее состояние внушает опасения,- с легкой укоризной отозвался мистер Тодхантер.

- Ничего, мы о ней позаботимся.

Мистер Тодхантер усмехнулся.

- Да, в самом деле. Будет очень жаль, если она не продержится еще месяц, верно?

Начальник тюрьмы нахмурился.

- Тодхантер, вы должны понять... существуют правила... надеюсь, вы проявите благоразумие...

- Буду только рад,- со старомодным поклоном ответствовал мистер Тодхантер,- подчиняться всем существующим правилам. Надеюсь, в моем лице вы обретете образцового заключенного.

- Да-да... Первым делом вас придется обыскать. В вашем случае это чистейшая формальность, но... Я решил, вы предпочтете, чтобы обыск провел я сам - правила это допускают. Будьте любезны выложить все личные вещи.

- Я положу их на стол,- решил мистер Тодхантер и послушно выложил из карманов самопишущую ручку, карандаш, записную книжку и карманные часы с крышкой.- И попрошу разрешения оставить их у себя.

- Это все, что у вас есть при себе?

- Да. Все остальные вещи я уже передал поверенному.

- Отлично, эти можете оставить. А теперь постойте смирно.

Мистер Тодхантер замер, чувствуя, как по его телу прошлась пара умелых рук.

- Вот так... а теперь будьте любезны раздеться, если хотите - за ширмой, врач осмотрит вас, и вы переоденетесь согласно тюремным правилам,начальник тюрьмы помялся в нерешительности.- В первый день заключения полагается купание, но думаю, мы пропустим эту формальность...

- Я мылся сегодня утром,- согласился мистер Тодхантер.

- Тем более,- коротко кивнув, начальник тюрьмы вышел.

Один из тюремщиков установил белую полотняную ширму в углу камеры, у камина. Радуясь этой заботе о его скромности, мистер Тодхантер удалился за ширму.

- Сначала снимите только пиджак и рубашку,- попросил врач.

Мистера Тодхантера прослушали, прощупали и подвергли тщательному медицинскому обследованию. Особое внимание было, конечно, уделено его аневризме, к которой врач отнесся с явным почтением.

- Насколько я понимаю, моя жизнь висит на волоске?- произнес мистер Тодхантер тем виноватым тоном, каким всегда говорил о нависшей над ним угрозе смерти.

- Вы немедленно ляжете в постель,- распорядился врач, убирая стетоскоп.- Мало того, пробудете в ней весь день.

Мысль о постели вдруг показалась мистеру Тодхантеру заманчивой.

- День выдался нелегким,- пробормотал он.

* 4 *

В последующие день-два мистера Тодхантера беспокоило только одно постоянное присутствие двух надзирателей. Спал он или бодрствовал, читал или размышлял, в постели или в отдельном помещении при камере, они всегда были рядом, не надоедая, но и не спуская с узника глаз. Мистера Тодхантера, отшельника по натуре и по воле обстоятельств, временами это определенно раздражало.

Впрочем, надзиратели оказались славными малыми, все шестеро,- они дежурили попарно, сменяясь через восемь часов. Особенно одну пару, обычно дежурившую с полудня до восьми часов вечера, заключенный был рад видеть. Старший из этих двух надзирателей, Берчман, тот самый, который привел мистера Тодхантера в камеру, рослый, дюжий мужчина с лысой головой и, в качестве компенсации, усами как у моржа, был превосходным компаньоном, всегда готовым услужить подопечному, не поднимающемуся с постели. Второй, Фокс, держался более скованно и, похоже, стеснялся своей должности, обладал военной выправкой, но не отеческим дружелюбием Берчмана, однако мистер Тодхантер не находил в нем больше ни единого изъяна. Вместе они составили отличное трио, и уже через сутки в камере начали то и дело раздаваться сардоническое хмыканье мистера Тодхантера, густой хохот Берчмана и смущенный лающий смех Фокса.

Мистер Тодхантер сдружился со своими тюремщиками, полюбил их и не раз бывал растроган усердием, с которым они играли в кости или участвовали в других развлечениях с явной целью отвлечь мистера Тодхантера от раздумий о его настоящем и будущем.

- Нам не легче, чем вам,- откровенно признавался Берчман.- Даже, пожалуй, тяжелее - особенно сейчас.

- Незачем принимать происходящее слишком близко к сердцу,- усмехнулся мистер Тодхантер.- Сказать по правде, Берчман, я счастлив, как никогда прежде.

- А знаете, я вам верю,- Берчман потер лысину и взглянул на возлежащего на удобной постели узника с таким комичным выражением лица, что мистер Тодхантер не выдержал и рассмеялся.

Начальник тюрьмы часто заходил к нему поболтать. Вскоре он преодолел первоначальное смущение, вызванное, по мнению мистера Тодхантера, и громким делом, и тем, что начальник происходил из тех же социальных кругов, что и заключенный, и принялся с жаром обсуждать тюремную реформу, состояние тюрем и тому подобные вопросы, живо интересовавшие его. Мистер Тодхантер с удовольствием убедился, что его собеседнику не чуждо ничто человеческое. Начальник тюрьмы вовсе не походил на недалекого, реакционно настроенного солдафона, каким рисуют его коллег статьи в "Лондон ревью".

Врач тоже заходил по три-четыре раза в день и обычно задерживался, чтобы побеседовать, а капеллан, убедившись, что мистера Тодхантера не интересуют догмы, богословские трактаты и спасение души (пребывающей, судя по всему, в прекрасном расположении), также показал себя отменным собеседником, готовым по первому сигналу обсуждать любую тему, особенно из не доступных пониманию надзирателей.

Недостатка в бумаге мистер Тодхантер не испытывал и потому смог исписывать аккуратно проштампованные листы мелким угловатым почерком и отсылать их Феррерзу в "Лондон ревью". Он прекрасно сознавал, что эта серия статей - уникальное явление в истории журналистики. Перечень удобств включал и запрет врача курить, к чему мистер Тодхантер и не стремился, и приятно удивившее его качество тюремной еды. Путем расспросов он выяснил, что бекон и яйца на завтрак, так воодушевившие его, были добавлены к стандартному рациону по настоянию врача.

Находясь в уютной камере, окруженный со всех сторон дружеским вниманием, мистер Тодхантер уже начинал сожалеть о том, что его пребывание в тюрьме будет слишком кратким - три полных недели со дня вынесения приговора. Он никак не мог примириться с тем фактом, что о нем заботятся лишь для того, чтобы в конце концов повесить.

Но об одной злой шутке судьбы он был прекрасно осведомлен. В тюрьме имелось всего две камеры смертников. Одну занимал сам мистер Тодхантер. Обитателем второй по-прежнему оставался Винсент Палмер. Даже обвинительный приговор, вынесенный мистеру Тодхантеру, не означал автоматического помилования и освобождения Палмера - ничего подобного! Власти держали Палмера в камере смертников и, судя по всему, не собирались выпускать его.

Прошло два дня, три, четыре, а известие об освобождении Палмера все не приходило. Мистер Тодхантер не знал, что эта ситуация беспокоит не только его. По прошествии сорока восьми часов власти наконец поняли, что могут с чистой совестью повесить мистера Тодхантера, но до сих пор не решались отпустить Палмера. На третий день этот вопрос был поднят на заседании парламента.

Министр внутренних дел с оскорбленным видом объявил членам парламента, что прошло слишком мало времени для решения об отсрочке исполнения приговора. Однако он не упомянул о том, что отсрочка сопровождалась бы окончательным помилованием, и на резонный довод оп позиции о том, что, поскольку присяжные поверили признанию мистера Тодхантера, следовательно, Палмера пора освободить, дал лишь уклончивый ответ. Под нажимом министр признался, что власти ни в коей мере не желают признавать Палмера возможным сообщником. Это компромиссное решение не устраивало никого, за исключением, может быть, самого министра, и на следующий день газеты впервые в истории своего существования проявили единодушие, требуя, чтобы Палмера наконец признали невиновным и освободили. После этого министр внутренних дел, доктринер и упрямец, закусил удила и наотрез отказался уступать. Единственным результатом стал перевод Палмера из камеры смертников в другую камеру, к взломщикам, убийцам и пациентам психоаналитиков.