Игра в безумие. Прощай,сестра. Изверг - Жан-Пьер Конти

Он встал. Плендер за ним.

— Я сам ее спрошу, если вы не возражаете.

В приемной сидели пожилая женщина и девушка. Женщина печатала на машинке, девушка возилась с картотекой. Плендер прикрыл за собою дверь.

— Миссис Стефенсон, вы не ответите мне на несколько вопросов?

Гигантский бюст придавал миссис Стефенсон крайне воинственный вид. Девушке она сказала:

— Роза, у вас полчаса на покупки.

— Как это? Я не собираюсь в магазин.

— Идите и полчаса не возвращайтесь.

— Но ведь идет дождь!

— Тогда станьте в дверях и смотрите на дождь.

— A-а, поняла. Я вам мешаю. — Надувшись, вышла.

Миссис Стефенсон вздохнула:

— Да, девушки теперь не те, что раньше, и чем дальше, тем хуже. Сержант, если ваши вопросы будут касаться мистера Борроудэйла, я хочу, чтобы он при этом присутствовал.

— Я задал ему этот вопрос, и он послал к вам. Это такая мелочь. Пользуетесь вы или нет машинкой марки «Адлер»?

— Нет.

Плендер опешил. Миссис Стефенсон была похожа на председательницу союза всех матерей на свете. Его удивление было настолько очевидным, что она по-матерински пожалела его:

— Я работаю в этой фирме десять лет и никогда не пользовалась никакой другой машинкой, кроме этой.

Сержант взъерошил пальцами волосы.

— У вас должна быть еще одна. Или была. Должна была быть!

— Молодой человек, вы хотите сказать, что я лгу? Страшно даже подумать. Даю вам слово, что никакой другой машинкой я не пользовалась. Даже называю ее «Верным другом».

Тяжело вздохнув, Плендер достал лист с проспектом Дома Плантатора.

— Но откуда же это? Это ведь ваше, но текст напечатан на «Адлере».

Дама взглянула на проспект, словно он был грязным.

— Это здесь не печаталось. Правда, дом уже продан, но тут все проспекты, которые мы разослали.

Подойдя к столу, вернулась с документом, который подала Плендеру. Текст был почти таким же, но отпечатан явно на другой машинке.

Сержант снова схватился за волосы.

— Мистер Борроудэйл сам дал мне этот проспект. Здесь же бланк вашей фирмы.

Огромный бюст миссис Стефенсон почти коснулся его.

— Это верно. Но печаталось это не здесь. Могу вам только посоветовать спросить, где он это взял. — С материнской усмешкой довольно добавила: — Но вначале вам следует причесаться. Волосы у вас стоят дыбом.

Вернувшись в кабинет Борроудэйла несколько обескураженным, подал обе бумаги Хэзлтону.

— Миссис Стефенсон утверждает, что никогда у вас не было другой пишущей машинки, кроме «ремингтона», на которой напечатан вот этот проспект. Но не тот.

Хэзлтон постучал пальцем по листу, напечатанному на «Адлере».

— Вы убеждены, что его дал вам лично мистер Борроудэйл?

— Конечно.

Хэзлтон повернулся к старику:

— Откуда это?

Тот опять захрустел суставами. Потом вежливо улыбнулся, показав пожелтевшие лошадиные зубы.

— Поверьте, не имею понятия.

Хэзлтон угрожающе прищурился.

— Вы его сами дали сержанту Плендеру.

— Да? А это так важно?

— Да, мистер Борроудэйл. Очень.

— Вы это достали из шкафа за вашей спиной, — заметил Плендер. — Там могут быть еще копии.

— Обычно я оставляю парочку. — Пошел к шкафу, Плендер за ним. — Да, вот. Один я дал вам, другой экземпляр здесь. Но, думаю, это все.

Плендер взглянул на листок.

— Но это напечатано на вашем «ремингтоне».

— Мистер Борроудэйл, хватит! — не выдержал Хэзлтон. — Думаю, что вы не откровенны с нами.

Беспокойство Борроудэйла нарастало:

— Господи Боже, можно мне позвать миссис Стефенсон? Боюсь, без нее мы не разберемся.

Хэзлтон кивнул. Вошла миссис Стефенсон, солидная и спокойная. У Борроудэйла заметно дрожал голос:

— Миссис Стефенсон, эти люди хотят знать, откуда этот проспект, но я не знаю. Прошу вас, помогите.

Женщина скрестила на могучей груди руки.

— Не из нашей канцелярии.

Хэзлтон слегка повысил голос:

— Но напечатано на вашем фирменном бланке и было у вас в картотеке.

— Не нужно кричать. — Плендер с интересом следил, как она сверлит взглядом старшего инспектора. — Криком делу не поможешь. Это произошло в мое отсутствие. — Приложила руку к груди. — Моя пневмония.

Плендер просто не решался взглянуть на Хэзлтона.

— Два года назад у меня была пневмония. Как раз тогда, когда мы тоже занялись Домом Плантатора. Это старые проспекты.

Мистер Борроудэйл похлопал себя по лысине.

— Ах я, старый глупец. Конечно, ваша пневмония, все ясно.

Судя по голосу, старший инспектор с трудом держал себя в руках:

— Может быть, я и глупец, но я не понимаю. Что ясно? Хотите сказать, что Дом Плантатора продавала и другая фирма?

— Конечно. Обычное дело. Вначале они занимались этим сами, но дом продать не удалось, и мистер Медина решил воспользоваться и нашими услугами. Обычно в таком случае комиссионные делят пополам.

Плендер перебил его:

— Когда я впервые был у вас, вы не сказали, что были контрагентом.

Борроудэйл, взглянув на него, простодушно ответил:

— А вы меня не спрашивали.

— Значит, и в другой фирме имели ключи и доступ в Дом Плантатора?

— Разумеется.

— Я все еще не понимаю, при чем тут пневмония миссис Стефенсон, — заметил Хэзлтон.

— Меня не было, так что взяли временную сотрудницу, но она не подошла. Нынешняя молодежь не любит утруждать себя. Ей не хотелось печатать новые проспекты, взяла старые, сунула их в копировальную установку и сделала несколько копий на наших фирменных бланках. Позднее, когда я вернулась, все напечатала как следует.

Мистер Борроудэйл случайно дал вам одну из старых копий.

— Значит, «Адлер» принадлежит той, другой фирме, вашим контрагентам. Кто они?

Мистер Борроудэйл сомкнул пальцы и захрустел суставами.

— Дарлинг из Бишопгейта.

Понедельник, шестнадцать ноль-ноль. Элис Вэйн положила трубку. Мать накинулась на нее как ястреб.

— Это из полиции. Они позвонили, а не заехали, потому что не знали, дома ли я.

— Его арестовали! — Миссис Паркинсон говорила так, словно ее заставляли проглотить особо противное лекарство.

— Поль… повесился. Кажется, полицейские хотели поговорить с ним, а он подумал… не знаю, что он подумал. Был в Хемпшире на каких-то курсах.

— Хоть не дома.

Элис в упор взглянула на мать.

— Не хочу казаться бесчувственной, но не могу и молчать. Все к лучшему. Я всегда говорила, что он ничего не стоит.

— Да, говорила, мама. Но нужно ли повторять это сейчас?

Взяв лист бумаги, стала помечать:

«Сказать Дженнифер. Сказать на фирме. Судебное разбирательство? Узнать в полиции».

Мать все еще стояла рядом.

— Я не нуждаюсь в помощи.

Сделав нужные звонки, поднялась к себе. Из Роули она забрала снимок Поля времен их знакомства, он был там весел и непринужден, и показался ей невыносимо красивым. Перевернула фото рамкой кверху. Потом расплакалась.

На улице продолжал лить дождь.

Понедельник, шестнадцать тридцать. Боб Лоусон сказал Элис несколько сочувственных слов, причем она показалась ему неожиданно сдержанной. Потом провел, как позднее сказала Валери, тяжелых десять минут, раздумывая, то ли смерть Поля в известной мере на его совести, то ли тот действительно убил тех девушек и его самоубийство никак не заденет интересы фирмы. Рассудив, что совесть его чиста и серьезные осложнения для фирмы маловероятны, сообщил новость Брайану Хартфорду.

Брайан вначале молчал. Потом сказал:

— Я бы хотел, чтобы его место заняла Эстер Мейлиндин. Не возражаешь?

Реакция Хартфорда Лоусона на миг поразила.

— Да нет…

Из трубки доносился спокойный голос Хартфорда:

— Я ничего не имел против Поля Вэйна. Он думал иначе, но ошибался. У него просто были устаревшие воззрения на решение кадровых проблем, и только.

Эти слова и быстро просохшие слезы Элис были единственной эпитафией Полю Вэйну.

Понедельник, семнадцать тридцать. Прыщавая секретарша в конторе Дарлинга работала на машинке марки «Ройаль» и ничего не знала об «Адлере». Когда она сказала, что шеф ушел с обеда, Хэзлтон весело ответил, что тот еще вернется и попросил разрешения подождать в его кабинете.

Там они обнаружили множество корреспонденции о продаже домов, но никакого сейфа или запертых ящиков, ничего, хоть как-то связанного с преступлениями, пока, наконец, Плендер, извлекавший из шкафа подшивки «Бюллетеня торговли недвижимостью», не заметил, что на трех из них совсем не было пыли. За ними обнаружил томик, переплетенный в легкую синюю кожу, которая когда-то шла на подписные издания классиков.

Едва раскрыв его, передал Хэзлтону.

Понедельник, восемнадцать тридцать.