Король - Бен Кейн

Перестав быть на виду у французов, все дали волю чувствам. Я читал на лицах озабоченность, гнев, беспомощность и даже некоторый страх – то же, что испытывал я. Да, во главе французского посольства стоял епископ, но нам грозили кулаком в кольчужной рукавице.

– Как вы, вероятно, понимаете, все это было притворство, – сказал Лоншан.

– Но весьма убедительное, – отозвался я, слегка улыбнувшись.

– Божьи пальцы! Филипп загнал нас в угол, – заявил де Рош. – И епископ это знает.

– Условия немыслимо тяжелые, но вполне ожидаемые, – сказал Брюйер.

– Остается лишь согласиться на них, целиком и полностью, – уныло добавил де Пратель. – Что скажете, господин епископ?

Лоншан в задумчивости втянул воздух, потом кивнул.

– Нужно соглашаться.

– Поддерживаю. Последствия отказа будут слишком суровыми.

Это был Брюйер.

– Я тоже говорю «да», – сказал де Рош и, к моему удивлению, посмотрел на меня. – А ты, сэр Руфус?

Я заметил досаду в глазах Лоншана, быстро подавленную, но он вместе с де Рошем, Брюйером и де Прателем ждал моих слов. Я испытал прилив гордости: тем самым признавалось, что я близок к королю.

– Как ни печально, у нас едва ли есть выбор, придется уступить требованиям французишек, – сказал я. – По расчетам короля, до его освобождения пройдет самое меньшее полгода. Все это время Филипп сможет бесчинствовать в Нормандии, и от этой войны будет больше вреда, чем от возмутительных условий, выдвинутых нам. Епископу Бове мы говорить не будем, но мы способны уступить даже больше, и все равно считать, что выиграли от этой сделки.

Мои слова поразили их, но спустя мгновение Лоншан кивнул в знак согласия.

– Это могут быть еще два замка или даже шесть, сэр Руфус, – сказал он. – Или дополнительные десять тысяч марок. Действительно, все это и тому подобное обойдется Ричарду дешевле, чем потеря Нормандии.

Мы удрученно переглянулись.

Сколько бы мы ни прославляли отход Филиппа из-под Руана как свою победу, для наших врагов то была мелкая неприятность, не более того. Было понятно, что в этом году остается воевать еще два месяца, а то и три, если будет держаться хорошая погода. Филипп может немедленно повести войско в Нормандию и, миновав Руан, опустошить обширные области внутри страны, сжигая поля и угрожая городам и селам. Наши силы в этой области куда малочисленнее французских, а если королева Алиенора отрядит солдат в помощь из Аквитании, там немедленно вспыхнет новый мятеж. Переброска подкреплений из Англии займет недели, и пока мы ждем, многие феодалы в Нормандии откроют французам ворота и присягнут Филиппу. Когда наши войска, прибывшие из-за Узкого моря, изготовятся к бою, будет уже слишком поздно.

Лоншан собрался, расправил складки на сутане.

– Потомим епископа еще немного, – произнес он. – Но затем я скажу ему «да». Дай бог, король не ошибается насчет сроков своего освобождения. Если оно состоится не так скоро, государь может застать лишь обглоданные останки своего королевства.

– Деньги будут собраны в срок, милорд епископ, – заявил я увереннее, чем чувствовал себя на самом деле. – К Новому году Генрих отпустит короля.

– А если Филипп снова вмешается? – спросил Брюйер. – Несмотря на перемирие с нами, он попытается отговорить Генриха от сделки по выкупу.

– Не он один постарается ее сорвать, – промолвил Лоншан.

– Вы про Джона? – брякнул я, не подумав, и, поймав на себе тяжелые взгляды остальных, порадовался, что они верны Ричарду. В другом обществе следовало бы вести себя осмотрительнее.

Лоншан по очереди посмотрел на каждого из нас – знак доверия.

– Да, про него. Если он и Филипп перебьют цену, Генрих вполне может передумать.

– Не стоит переживать об этом до поры, – сказал я, решив, что нельзя и дальше падать духом. – Давайте примем грабительские условия Филиппа и будем благодарны.

Лоншан поджал челюсть. Де Рош улыбнулся. Де Пратель и Брюйер кивнули.

Наша твердость сделала для нас горький мир терпимым. Но лишь едва-едва.

Я воззрился в чистое небо. Темноту отчасти рассеивали бесчисленные подмигивающие звезды. Луна убывала, от нее остался лишь тонкий серпик, что нас вполне устраивало. Я мог показать созвездия Большой и Малой Медведицы, еще несколько звезд, но остальные светила оставались для меня загадкой. Я не мог удержаться от мысли, что это самое небо простирается сейчас и над Джоанной, где-то на юге. Сердце заныло. Спит ли она сейчас или любуется красотой небес и думает обо мне?

– Готовы?

Губы Риса почти коснулись моего уха.

Я повернул голову. Подобно мне, он зачернил лицо и руки грязью. Облаченный в темные тунику и штаны, он был настолько похож на невидимку, насколько можно было представить. Я кивнул.

Время было позднее, ближе к заутрене, чем к полуночнице. Мы узнали о наступлении последней по звону церковных колоколов в Манте, примерно в миле от нас, и стали ждать. В нашем лагере было тихо: спали все, кроме часовых. Меня согревала надежда. У французишек, видимо, тоже царили покой и умиротворение, не в последнюю очередь благодаря удачному завершению переговоров. Ни у кого с той и другой стороны не имелось веских причин пробираться в лагерь соседей с намерением совершить убийство.

За исключением меня и Риса, собиравшихся положить конец давней вражде.

– Жан? – прошептал я.

Рис покинул палатку после меня – ему поручили проверить, не проснулся ли мальчишка.

– Спит.

– Уверен?

– Насколько возможно.

– Тогда пошли.

Естественное побуждение взяло верх: я проверил, не болтается ли длинный конец моего пояса и легко ли выходит кинжал из недавно смазанных ножен. Стоя рядом со мной, Рис сделал то же самое. Покончив с проверкой, я двинулся между палатками, ступая по-кошачьи бесшумно, чтобы не потревожить никого из наших спутников. Избежать встречи с часовыми оказалось просто: их было лишь четверо и все недавно прошли мимо нас. Чтобы вернуться, им потребуется немалое время.

Дорога в лагерь французов шла по прямой, и я не видел причин, чтобы воспользоваться кружным маршрутом. Мы миновали место встречи, где в ноздри ударил густой аромат свежего сена, и зашагали по лугу. Глаза привыкли к темноте, благодаря свету звезд мы продвигались быстро. Из леса справа от нас донеслось загробное уханье совы. Хотя этот крик не имел к нам отношения, я поежился.

Рис был в восторге от моего замысла: прокрасться к Фиц-Алдельму в палатку и перерезать ему глотку. Едва ли многие французы знали о моей вражде с рыцарем – а скорее всего, не знал никто. При удаче решат, что Фиц-Алдельма прикончил кто-то из своих. Рис точил нож до тех пор, пока лезвие не стало сбривать волоски на предплечье, и при этом зловеще улыбался. Я делал то же самое