Шайтан Иван 9 - Эдуард Тен

Я таки понял вас, ваше сиятельство, будет вам красиво, как ви просите. — Наконец-то Моисей поверил, что каторга ему не грозит.

Моё любопытство взяло верх, и я отправился во вторую экспедицию, где как раз занимались делами фальшивомонетчиков. Местный эксперт, седой и неторопливый, внимательно выслушал меня, после чего взял десять пятирублёвок. Долгие минуты он молча изучал их под лупой, щупал бумагу, сверял водяные знаки. Наконец, отложил в сторону две купюры, — одну из них я узнал.

— Эти вызывают сомнения, ваше превосходительство, — голос его звучал уверенно. — Особенно вот эта.

Сердце моё на мгновение замерло — но палец его лежал не на моей фальшивке!

— А эта… — Он слегка коснулся той самой, моей, пятирублёвки. — Бумага, пожалуй, не самого лучшего качества. Хотя, признаюсь, могу и ошибиться.

Я поблагодарил его, стараясь скрыть охватившее меня ликование.

Вернувшись в Гурово, я немедленно вызвал к себе Долгова.

— Виктор Николаевич, работа ваша достойна высшей похвалы, — начал я, глядя ему прямо в глаза. — И как знак моего личного удовольствия, — Я выложил перед ним пачку ассигнаций. — Пятьсот. Надеюсь, ваши метериальные проблемы разрешились.

— Благодарю, ваше превосходительство, — он спрятал купюры.

— Теперь — к делу. В здании за корпусом нужно устроить жилое помещение и мастерскую. Для одного особого арестанта. Обеспечить всем что он попросит. Круг посвящённых: я, вы и проверенная охрана. Никто более.

— Так точно.

— Виктор Николаевич, — голос мой стал тише, но твёрже. — Это вопрос абсолютной секретности. От него зависит очень многое. Малейшая утечка — и всё насмарку. Понятно?

— Вполне, ваше превосходительство.

Глава 34

Семёновский плац.

Их вывели под солнце. Слепило. После каземата свет резал глаза, как нож. Пять столбов. Верёвки. Гробы, пахнущие смолой и горячим деревом. Фёдор Михайлович стоял с чувством, что всё это происходит не с ним. Зачитали приговор, сломали ржавую шпагу в знак лишения дворянского звания. Потный батюшка, что-то тихо говорящий. Раздалась команда. Достоевский увидел, как напротив него солдат поднял ружьё. Ствол был чёрным, круглым, абсолютным. Всё внутри сжалось, ушло в точку перед этим кругом. Мысли остановились. Остался только животный ужас — тихий, пронизывающий. Он попытался молиться, но слова рассыпались. Бог исчез. Остались только эти чёрные дыры стволов, смотрящие прямо в него. Время расползлось, стало тягучим и липким. Команда офицера.Залп.Он ждал удара, падения, тьмы. Но тело не упало. Только в ушах стоял звон, а в ноздри въелся едкий запах пороха. Он стоял, всё ещё живой, не понимая, почему. Потом чей-то голос: «…милость императора… смертная казнь заменена…»Не было облегчения. Не было чувств вообще. Была пустота — абсолютная, выжженная. Его уже убили. Там, в тот миг между командой и залпом. То, что осталось стоять, — была уже не личность, а оболочка. Вера, надежда, сама воля — всё это расстреляли. Он видел лица других. Спешнев смотрел в одну точку, губы его шевелились без звука. Петрашевский пытался улыбаться, но получалась гримаса. Души их были не сломлены — они были стёрты в порошок.Их повели обратно. Достоевский шёл, не чувствуя ног. Внутри была тишина. Не мирная — мёртвая. Он понимал: самое страшное не в том, что их собрались убить. А в том, что им показали возможность этой смерти. Дали заглянуть в бездну. И теперь эта бездна будет всегда внутри, под тонкой плёнкой жизни. Его воскресили, но воскресили уже другим. Тем, кто знает, что такое стоять перед строем, слышать «целься» и считать последние мгновения вселенной, которая — вот она — твоё собственное сознание. Солнце светило так же ярко. Мухи жужжали. Мир не изменился. Изменился только он. Навсегда.

Глава 35

День аудиенции настал. Серебряное шитьё, холодный блеск орденов, неудобный аксельбант, впивающийся в плечо, — в этом парадном великолепии я чувствовал себя чужим, словно ряженым павлином на паркете Зимнего. «Паркетный генерал», — пронзила меня досадная мысль.

Даже мои бойцы, встретившие меня в холле, почтительно выдохнули. Я видел в их глазах неподдельное восхищение и с трудом удержался от язвительного замечания — не их же вина, что этот блеск мне в тягость.

Перед самым отъездом надо мной подшутила и Катерина:

— Милый, скоро у тебя на мундире свободного места не останется, — улыбнулась она, поправляя ордена. — А ведь нас, женщин, упрекают в любви к блестящим побрякушкам…

Заметив моё замкнутое молчание, она тут же спохватилась, и в её глазах мелькнула искренняя досада:

— Прости, это была неудачная шутка.

В назначенное время я вошёл в кабинет императора.

— Здравия желаю ваше величество! — негромко поприветствовал императора.

— Здравствуйте генерал. Вы приглашены по знаменательному для вас случаю.

Вошедший полковник Лоренц открыл диплом и стал торжественно зачитывать.

— Божию милостью, Мы, Николай 1, Император и Самодержец Всероссийский…. За отлично-уседную службу и особые труды, производим генерал-майора графа Иванова –Васильева в генерал-лейтенанты со всеми правами, преимуществами и почестями сему чину присвоенными….

— Служу трону и отечеству.

— Граф, ваши труды и дела во славу отечества нашего неоценимы, мы всегда помним о вас, верном слуге трона. — Торжественно произнёс император.

Лоренц, переждав несколько минут, открыл другой диплом.

— Божиею милостью, Мы, Николай 1, Император и Самодержец Всероссийский, Московский, Киевский, Владимирский, Новгородский; Царь Казанский, Царь Астраханский, Царь Польский, Царь Сибирский… и прочая, и прочая, и прочая.

Великому и Дружелюбному Брату Нашему, Абдул-Меджиду 1, Императору Оттоманов, Повелителю Домусульман и Хранителю Священнейших Городов Иерусалима, Мекки и Медины… и прочая.

Изъявляя желание поддерживать и укреплять добрые отношения и дружбу, между Нами и Нашими Империями существующие, Мы признали за благо назначить к Высочайшему Двору Вашему Чрезвычайным Посланником и Полномочным Министром Нашего генерал-лейтенанта графа Иванова-Васильева, Петра Алексеевича, коего особыми качествами ума и сердца Мы вполне уверены.

И потому просим Ваше Величество верить всему тому, что он Вам от Нашего имени сообщит, и оказать ему полное доверие. Пребываем в прочем в неизменной к Вам Нашей дружбе.

Петербург. На подлинном Собственною Его Императорского Величества рукою подписано: Николай 1.

Мир перевернулся в одно