Традиции & авангард. Выпуск № 3 - Коллектив авторов

Младший усатый. Не, это просто больница.

Андрей. Тебе даже эти черепа идут, Нина. Красиво, Нина, очень красиво. Только я тебя всё равно не люблю – хоть убей.

Варвара (плачет). Господи!..

Андрей (тихонечко поёт). Джей Мата Кали… Джей Мата Дурге…

Пауза. Варвара плачет, закрыв лицо ладонями. Врач на полу храпит. Андрей лежит, улыбаясь.

Младший усатый. Был у нас в подъезде один Володя. Так он всю семью свою задушил, а сам повесился.

Дверь в палату открывается, входит Сестра – женщина пенсионного возраста, за ней – Старший усатый. Вместо правой руки у Сестры – пластиковый протез телесного цвета с крюком на конце.

Сестра подходит к спящему Врачу, наклоняется, несколько секунд слушает его храп, после выпрямляется.

Сестра (Младшему усатому). Володя!

Младший усатый (вставая с койки, Варваре). Он платком таким душил специальным, с утяжелителем на конце. И на этом же платке и повесился.

Старший усатый. Этот платок румал называется. И это даже больше шарф, чем платок. Шёлковый, кстати.

Сестра. Володя! Ну живее!

Младший усатый подходит к лежащему врачу, берёт его за левую ногу, Старший усатый – за правую. Сестра цепляется крюком протеза за воротник халата Врача. Втроём усатые больные и Сестра волокут Врача к выходу из палаты.

Старший усатый (Варваре). Это в Индии были такие душители – тхаги. Я в журнале читал. Богине Кали поклонялись.

Андрей (с улыбкой). Да, Калякиной! Мы все поклонялись тебе, Калякина. Все в классе.

Младший усатый (Старшему). А я тебе говорил – одноклассница! А ты мне всё – Володя, Володя.

Троица с храпящим врачом скрывается за дверью. Варвара, наплакавшись, вынимает из сумочки платок и вытирает лицо. Сморкается.

Андрей. А я больше всех остальных хотел, чтобы ты моя была. Ну и дохотелся. На свою голову.

Затемнение.

Сцена девятая

Гоша и Нина сидят на скамеечке слева возле двери с табличкой «Травматолог». Справа на такой же скамеечке – женщина пенсионного возраста. Гоша сидит прямо и улыбается, Нина упирается локтями в колени, закрыв лицо ладонями, чуть покачиваясь, волосы у Нины в крови.

Над дверью в кабинет висит жёлтое круглое радио и очень громко орёт.

Радио.…и вот у них до сих пор существует такой обычай: покойников своих они хоронят не на кладбищах, как делают все обычные люди во всём мире и в нашей стране в частности, а, как ни странно, прямо у себя дома. То есть у каждого проживающего в доме есть своя личная комната – и, когда кто-нибудь из жильцов умирает, его даже не кладут в гроб – нет. Его бальзамируют прямо на общем обеденном столе, после наряжают в лучшую одежду и относят в его личную комнату, там кладут на застеленную кровать. Комнату с покойником внутри запечатывают – раньше дверь закладывали кирпичной кладкой, теперь же частенько просто скрывают её за листами гипсокартона. Окна закрывают ставнями и плотно забивают толстыми досками. И совершенно спокойно продолжают жить в этом доме дальше – пока, естественно, не умрёт самый последний жилец. Он, понятное дело, сам себя похоронить не может – и этим уже занимаются соседи. Они его бальзамируют, они его запечатывают в его комнате – и после вообще полностью, скажем так, консервируют дом. И дом становится своеобразным склепом. И таких домов в деревне становится всё больше – деревня постепенно превращается в кладбище, в деревню мёртвых. Если об этом обычае ничего не знать, то со стороны – деревня себе и деревня, может чуть подзаброшенная. Выйдет какая-нибудь бабулечка с ведром к колонке на улице, наберёт воды, уйдёт. А ты стоишь, смотришь – наблюдаешь непривычное количество забитых досками окон в домах и не знаешь, что тебя со всех сторон окружают мертвецы. Они все прямо здесь, лежат на своих постелях с руками крест-накрест на груди – и молчат. И ты молчишь.

– Кстати, а давайте поговорим с вами о таком феномене, как общение с умершими? Я думаю, нашим слушателям будет интересно узнать… Вы же работаете в этом направлении по методу?..

– Фридриха Юргенсона, да. Последние десять лет своей жизни я посвятила как раз радиоконтакту с мёртвыми.

– А вам разве не страшно?

– Когда ты увлечён, о страхе вряд ли вообще приходится вспоминать – и потом…

– Ой, простите, я вас перебью! Я тут подумала – а вдруг прямо сейчас в нашу передачу может вклиниться кто-то… ну вы понимаете!.. И, в общем… Мне что-то так не по себе стало – извините!.. (Смеётся.) Просто очень странно, что мы говорим об этом здесь, у нас, в нашем тихом маленьком городке – но потом я вспомнила, что у нас ведь тоже есть кладбище, там у меня дедушка, и – мало ли! – вдруг он захочет…

– Я вас вполне понимаю, но такое исключено. То есть мы-то с вами никого, конечно, не услышим, тут зависит от…

Гоша встаёт, подходит к двери в кабинет, подпрыгивает и кулаком бьёт по радио. Радио с хрустом затыкается. Гоша возвращается на своё место.

Пенсионерка. Ну зачем вы? Интересно же было!

Гоша (улыбаясь). Да, конечно.

Короткая пауза.

Пенсионерка. Ну и что теперь делать?

Гоша. Ничего. Умеете делать ничего?

Пенсионерка. Нет, не умею.

Гоша. Так вот вам возможность научиться.

Пенсионерка (вздыхает). Это ж сейчас всякие мысли полезут! Господи!

Короткая пауза.

Нина (выпрямившись). Сам бы зашил. Торчим здесь уже два часа. Сейчас ещё и в процедурный отправят, там опять сидеть под дверью.

Гоша. Чем же я тебя зашью? Иголкой с нитками? Ты плюшевый заяц, что ли?

Нина. Там засохло уже всё. И вообще – царапина.

Гоша. Ну, царапина не царапина, а лучше в порядок привести.

Нина. А вдруг, пока мы здесь сидим, Вадик уедет куда-нибудь?

Гоша. Он же болеет. Старухи же сказали. Куда он больной поедет?

Нина. Мало ли.

Короткая пауза.

Пенсионерка. А у меня муж умер. А дочка с горя ногу сломала.

Гоша. Это как?

Пенсионерка. Плакала два дня после похорон. А потом с постели встала неудачно. Открытый перелом. Я думаю, это кальций.

Гоша. В смысле – кальций?

Пенсионерка. Ну выплакала весь кальций из организма. Вот нога и сломалась.

Пауза.

Нина. Плюшевый кальций по полю бежал. Плюшевый кальций ножку поломал.

Затемнение.

Сцена десятая

Температурный бред Андрея.

Никто так и не сказал ему, почему она умерла. Ещё позавчера он неловко целовал её в сладкие губы под оглушительное «Горько!» новой родни, мечтая о том, чтобы и его родители кричали то же самое, но те давно лежали в