Warhammer: Битвы в Мире Фэнтези. Омнибус. Том I - Гэв Торп

— Вот и хорошо, особенно учитывая должность у вас в Кислеве, — кивнул Каспар.

Взгляд Анастасии метнулся куда-то поверх его плеча, и Каспар обернулся, увидев того самого мужчину, который недавно продемонстрировал столь поразительное мастерство в фехтовании, — он приближался к ним уверенной походкой прирожденного бойца. К красным шароварам прибавились расшитая зеленая туника и алый кушак, завязанный поверх нее; клинки-близнецы успокоились в кожаных ножнах на спине хозяина. Воин снова намаслил чуб, и тот обвивал его шею, как поблескивающая змея. Фиолетовые глаза светились холодным огнем готовности к бою, и Каспар едва справился с желанием попятиться.

Мужчина коротко поклонился Анастасии, игнорируя Каспара, и сказал что-то на кислевском языке. Женщина досадливо поморщилась и нетерпеливо тряхнула головой, метнув осторожный взгляд в сторону Каспара.

— Каспар, вы знакомы с Сашей Кажетаном? — спросила она.

— Еще нет, — ответил посол, поворачиваясь к Кажетану и протягивая руку. — Я рад, сэр.

— Что ты тут делаешь? — Кажетан проигнорировал предложение поздороваться. — Почему болтаешь с Анастасией?

— Простите? — Каспар пришел в замешательство. — Я не совсем понимаю…

— Зато я все понял! — рявкнул боец. — И не думай, что я не соображу, чего ты пытался добиться. Анастасия моя, а не твоя.

— Ох, перестань, — вмешалась женщина, — вряд ли стоит заводить здесь подобный разговор.

— Ты хочешь сказать, что секунду назад он не целовал тебе руку?

— Он джентльмен, — надменно заявила Анастасия, хотя Каспар уловил в ее голосе намек на возбуждение и понял, что она наслаждается тем, что двое мужчин спорят из-за нее.

Он видел, как наливается кровью шея Кажетана, и, понимая, что Саша не тот человек, с которым разумно вступать в драку, сказал:

— Заверяю вас, герр Кажетан, мои намерения были честны, а действия продиктованы лишь почтением. Если бы я знал, что вы и мадам Вилкова супруги, я бы никогда не позволил себе столь неуместного поведения.

Анастасия хихикнула:

— Саша и я старые друзья. Мы не супруги.

Каспар заметил, что холодные черты Кажетана на миг дрогнули, и подумал, что догадывается, чем вызваны его эмоции. Посол услышал, что музыка в главном зале стихла, и его гнев на Кажетана вырос, когда боец импульсивно схватил Анастасию за руку.

— Я имел честь быть свидетелем вашего воинского искусства, герр Кажетан. Ничего подобного я раньше не видел, — сказал Каспар.

Кажетан кивнул, на миг отвлекшись:

— Спасибо.

— Действительно впечатляюще. — Каспар щелчком сбил со своего ворота пылинку. — Хотя, конечно, это совсем не то же самое, когда не рискуешь жизнью, а соперники — твои товарищи.

Кажетан покраснел и зарычал:

— Я был бы только счастлив скрестить клинки с тобой и показать, что происходит, когда противник — не товарищ!

— В этом нет необходимости, — торопливо заявила Анастасия, шагнув между двумя мужчинами. Украдкой, так, чтобы Кажетан не заметил, она вытащила из декольте свернутый клочок бумаги и сунула его в ладонь Каспара. Когда же из главного зала вылетел общий вздох смятения, она наклонилась и прошептала: — Это дорога к моему дому. Загляните ко мне.

После этого женщина взяла Кажетана под руку и увела прочь.

Каспар кивнул и убрал записку в нагрудный карман рубахи. К нему уже приближался помрачневший Курт Бремен.

— Что случилось? — спросил Каспар, глядя мимо рыцаря и видя встревоженные лица гостей в холле.

— Вольфенбург пал, — ответил Бремен.

Глава 3

Он смотрел, как боярин привалился к стене проулка, выливая из себя вечерний квас потоком горячей мочи. Он видел, как пьяный покачнулся и как, закончив, с трудом подтянул штаны. Боярин побрел по улице, и в голове его начали роиться мрачные мысли — он снова представил себе ее лицо. Нагой, точно зверь в дремучей чаще, он заскользил по проулку, повторяя зигзаги боярина, пытающегося преодолеть туман темного города и добраться до своего жилища.

Увидев, что боярин покачнулся, он почувствовал разбухающую в груди знакомую горечь. Не удовлетворившись избиением до полусмерти кочергой его матери, отец повернул длинный черный железный прут против мальчика, вколачивая в него повиновение и набожность одновременно.

Он всхлипнул, вспомнив боль и унижение. И бессилие, сжимавшее его в своих тисках, пока он не поднялся над своей сутью, обретя истинное «я». В своем неведении люди этого города звали его Мясником, а он смеялся над неуместностью этого имени.

Боярин вздрогнул и прижался к стене, услышав за спиной смех. А он застыл, слившись с кирпичами кладки, задержав дыхание, чтобы этот пьяный дурак случайно не заметил его.

Он знал, что это маловероятно. Тусклый свет луны заставлял туман мерцать, превращая его в призрачнуюбелую пелену, в которой факелы дворца становились отдаленным воспоминанием. Шаги боярина теперь звучали громче, и он легко различал грузную фигуру в мехах, неуверенно рассекающую густую, похожую на молочный суп дымку. Знакомое слово зазвенело в мозгу.

Попался.

Он снова нарисовал себе ее лицо, избитое, окровавленное, с заплывшим глазом и сочащимися из него слезами. Стиснув зубы от гнева и любви, не притупившихся со временем, сжав кулаки, он думал о конце жизни этого жалкого представителя человечества, который идет, спотыкаясь и рыгая, перед ним. Он пообещал себе, что на этот раз получит удовольствие от того, что должен сделать. Его другое «я» скулило и рыдало, хныкало и кричало, но что он такое, если не иное, тайное лицо того «я»? Слабость загнана в самый дальний угол сознания и будет освобождена, только когда он исполнит задание.

Он представил себе, что случится дальше, снова увидев зеленое поле, на котором он делал первые, неверные шаги по дороге, которая привела сюда, вспомнив первое появление своего истинного «я». Кровь, топор и вкус теплого мяса, отрываемого от костей еще живого тела.

У боярина даже островерхий шлем такой же формы и тот же цвет доломана, совсем как…

Он сделал глубокий вдох, успокаиваясь, чувствуя знакомое возбуждение охоты, растущее в груди при мысли, что он снова порадует ее. Длинный, тонкий нож, данный ему матерью, выскользнул из его плоти, и он бесшумно шагнул вперед.

Вот. Он увидел, как боярин оперся об угол покосившегося здания из красного кирпича, луна ясно освещала ненавистные черты. Распаренное лицо Алексея Кововича рдело от выпитого и от лицемерного негодования. Он отлично представлял, какое удовольствие получил боярин, оскорбляя нового посла Империи. Он сильно прикусил губу, не давая себе закричать — ярость его уже раскалилась добела. Прыгнув вперед, он схватил боярина за руку, развернул его и вонзил нож в безобразное лицо.