История Германии в ХХ веке. Том I - Ульрих Херберт

с упреками, что еврейские купцы и торговцы также зарабатывали на инфляции. Нееврейские купцы были нисколько не лучше, но они ничем не выделялись, в то время как торговец текстилем, наверняка из Галиции, сколотивший состояние в период инфляции, казался ярким доказательством подозрений, что инфляция контролируется темными силами. Именно «модерновый» тип, не связанный традициями и наследственностью, нашедший свой путь в новую эпоху и извлекающий из нее прибыль, отождествлялся с еврейством – даже такими трезвыми наблюдателями, как Томас Манн, который характеризовал типичного спекулянта так: «Мужчина, элегантный светловолосый еврей, лет тридцати, с моноклем и толстыми, белыми, ухоженными руками, в стеганой домашней накидке и лакированных кожаных домашних туфлях, великолепный как воплощение международного культурно-капиталистического аферизма»[37]. Таким образом, период инфляции стал своего рода инкубационной фазой для нового антисемитизма, в котором считавшееся прежде слухами и сплетнями, казалось, переросло в уверенность. «Ненависть самых широких кругов направлена в большей степени против евреев, – говорилось в докладе рейхсвера Баварии весной 1920 года, – узурпировавших бóльшую часть торговли и, по общему мнению, самым бессовестным образом обогащающихся за счет своих сограждан»[38].

Помимо обесценивания денег, опыт инфляции усилил недоверие и неприязнь к либерализму и капитализму в целом. Но в отличие от антисемитизма, который служил объяснительным элементом и клапаном для правых и практически стал для них определяющим, возникший на его основе народный антикапитализм был широко распространен и слева, и в центре. Таким образом, опыт начала 1920‑х годов ослабил интеллектуальные и эмоциональные связи с либеральной экономической и социальной системой даже среди тех, кто представлял ее социально и поддерживал политически – в среде буржуазии, особенно буржуазии образования.

Ввиду лишений и очевидной несправедливости инфляционного периода стремление к справедливому обществу, к восстановлению морального порядка было широко распространено и принимало разнообразные формы. Политический радикализм и эзотерика, религиозные движения возрождения и крайний национализм, коммунистические утопии спасения и юношеский романтизм в отношении природы были как никогда популярны в эти годы. Особенно поражали многочисленные пророки и проповедники спасения – такие причудливые фигуры, как «Мессия Тюрингии», «Иоанн Молодежи» (Johannes der Jugend) или берлинский мошенник Макс Кланте, который основал свободный кооператив, пообещав пайщикам 600 процентов годовых. Четверть миллиона человек последовали за этим «инфляционным святым», пока он не был разоблачен как мошенник и арестован[39].

Стремление к простоте и ясности в джунглях интересов и бенефициаров, партий, ассоциаций и конфедераций было сильной движущей силой и сгустилось в призыве к великой личности, которая положит конец всему этому хаосу. «Снова и снова звучит призыв к диктатору, который будет действовать с максимальной строгостью против мошенничества, проникшего в самые высокие круги, – говорится в уже упомянутом докладе из Баварии. – Широкие круги видят единственное возможное спасение в энергичных действиях против реального крупного капитала, который постепенно подчинил все своему влиянию. Возможно ли это через большевизм, через государственное банкротство или через беспощадную интервенцию против наживающихся на войне и революции международного банковского капитала, то есть в смысле национального движения, – это стало предметом многосторонних и оживленных дискуссий»[40].

ТОТАЛЬНЫЙ КРИЗИС

Все эти катастрофические события – восстания и перевороты, убийства и политическое насилие, требования репараций и инфляция – в конце концов завершились в 1923 году глубочайшим политическим кризисом, подобного которому Германия никогда прежде не переживала: нарастание чрезвычайного положения, за которым, однако, последовало не падение республики, как ожидали многие, а ее – пусть и временная – стабилизация.

Оккупация Рурской области французскими и бельгийскими войсками в январе 1923 года была, казалось бы, реакцией на отставание Германии в выплате репараций. На деле она отвечала французским интересам по ослаблению экономического доминирования Германии в Европе в долгосрочной перспективе и, возможно, достижению дальнейшего территориального успеха – например, путем поддержки сепаратистских групп в Рейнской области, которые хотели основать дружественное Франции Рейнское государство, но практически не находили отклика среди населения. Вместо этого провозглашение правительством рейха «пассивного сопротивления» привело к широкой волне забастовок и протестов среди всех слоев населения региона, которые отказывались работать на французов или сотрудничать с ними.

Оккупация Рурского бассейна и конфликт вокруг него (Ruhrkampf) вызвали новый всплеск националистических настроений в Германии, и публичные митинги всех партий характеризовались призывами к «духу 1914 года» и к «восстановленному» единству народа в оборонительной борьбе против внешних угроз. Берлинскому правительству пришлось, конечно, выплачивать зарплату бастующим рабочим и служащим, к тому же налоговые поступления из экономического сердца рейха теперь также сократились, а поставки угля прекратились. Поскольку все обязательства компенсировались исключительно за счет увеличения количества денег в обращении, а и без того пугающая девальвация денег достигла за очень короткое время умопомрачительных высот, политические стычки с Францией вскоре переросли в финансовый крах. В итоге долг рейха составил более триллиона, или ста тысяч миллиардов марок, а все активы, вложенные в деньги, включая все сбережения, обесценились. Последствия пассивного сопротивления были катастрофическими: германская валюта была уничтожена, экономика оказалась на дне, выросла безработица, а значительные слои населения Германии были лишены своих сбережений. Однако за этот катастрофический результат – 132 погибших, около 180 тысяч изгнанных, ущерб национальной экономике в размере от 3,5 до 4 миллиардов золотых марок – население возлагало вину в первую очередь не на собственное правительство, а на французов как инициировавших Рурский конфликт. Поэтому прекращение пассивного сопротивления 26 сентября было не только запоздалым осознанием его провала, но и одновременно означало капитуляцию германской политики обструкции в отношении положений о мире и репарациях[41].

Катастрофа первой половины 1923 года в то же время стала поводом для радикальной оппозиции в очередной раз попытаться свергнуть республику. Слева новое правительство, полностью верное установкам московской штаб-квартиры Коминтерна, взяло курс на немедленную революцию – гротескная ошибка в оценке реальных условий в Германии. Уже в марте 1921 года по указанию Москвы в промышленном районе Мерзебург-Галле в центральной Германии было организовано восстание, которое было подавлено через несколько дней, но унесло 180 жизней и отправило в тюрьму более 4 тысяч рабочих. Теперь, в условиях кризиса осени 1923 года, руководство Коминтерна, а вместе с ним и верхушка КПГ вновь увидели возможность для восстания, которое, не дожидаясь дальнейших событий, привело бы к социалистической революции в Германии. КПГ сформировала правительственный альянс с социал-демократами в Саксонии и Тюрингии и создала здесь вооруженные рабочие отряды. Они ждали сигнала к забастовке, который должен был поступить со спешно созванной в Хемнице конференции фабричных советов, но та даже не поднимала всерьез вопроса о том, чтобы ввязаться в такую авантюру. Когда правительство рейха объявило чрезвычайное