Тридцатилетняя война - Фридрих Шиллер

Но теперь-то выяснилось, какую великую долю своей власти принёс в жертву император, передав в руки Валленштейна войска и начальство над ними. Равнодушный к мольбам Максимилиана, глухой к многократным повелениям императора, герцог оставался в полном бездействии в Чехии, предоставив курфюрста его судьбе. Память о том, как некогда на Регенсбургском сейме Максимилиан настойчиво добивался от императора его удаления, глубоко запечатлелась в злопамятной душе герцога, и недавние старания курфюрста воспрепятствовать его назначению также не остались для него тайной. Теперь настал час возмездия за это оскорбление, и тяжко расплатился курфюрст за то, что восстановил против себя наимстительнейшего человека на свете. Невозможно, так ответил Валленштейн, оставить Чехию беззащитной. Лучше всего Австрия будет защищена в том случае, если шведская армия выдохнется пред баварскими крепостями. Так наказывал он своего врага рукою шведов. И в то время как одна крепость за другою переходила в их руки, он заставил курфюрста тщетно ждать в Регенсбурге его прибытия. Лишь тогда, когда полное покорение Чехии лишило его последних уважительных доводов, а завоевания Густава-Адольфа в Баварии стали угрожать непосредственно самой Австрии, он снизошёл к настоятельным просьбам курфюрста и императора и решился на вожделённое объединение с первым, что, по чаяниям всех католиков, должно было решить судьбу войны.

Сам Густав-Адольф, не располагавший достаточными вооружёнными силами, чтобы бороться даже с одной армией Валленштейна, боялся объединения двух столь сильных армий, и кажется удивительным, что он не старался более энергично воспрепятствовать этому соединению. Судя по всему, он слишком рассчитывал на ненависть, разъединявшую обоих предводителей и препятствовавшую слиянию их войск для общей цели. Когда события опровергли его предположения, было уже поздно исправлять эту ошибку. Правда, при первом достоверном известии об их намерениях он поспешил в Верхний Пфальц, чтобы преградить путь курфюрсту, но тот уже предупредил его, и соединение произошло под Эгером.

Этот пограничный город избрал Валленштейн ареной замышленного им торжества над гордым противником. Не довольствуясь тем, что он увидит его у своих ног, униженно просящим, он вдобавок принудил его оставить беззащитными свои земли, прийти издалека на поклон к своему защитнику и этим длинным переходом смиренно признаться в своей беде и своём злосчастии. И такому унижению покорно подчинился гордый государь? Тяжкой внутренней борьбы стоило курфюрсту прибегнуть к спасающей руке того, кто никогда не имел бы этой власти, если бы всё шло согласно его, курфюрста, желаниям. Но однажды решившись, он имел достаточно мужества, чтобы перенести любое оскорбление, связанное с его решением, и достаточно владел собой, чтоб отнестись с презрением к мелким страданиям, если это было нужно для достижения великой цели.

Но если такой дорогой ценой куплена была лишь возможность этого объединения, то ещё труднее было сговориться относительно условий, на которых оно могло состояться и вступить в силу. Для достижения цели слияния было необходимо вручить власть над объединёнными войсками одному человеку, а между тем обе стороны были одинаково не склонны подчиняться чужому высшему авторитету. Если Максимилиан опирался на свой курфюрстский сан, на знатность своего происхождения, на своё значение в империи, то Валленштейн основывал свои отнюдь не меньшие притязания на своей военной славе и неограниченной власти, вручённой ему императором. Насколько царственная гордость первого возмущалась необходимостью подчиниться велениям императорского слуги, настолько льстила высокомерию герцога мысль отдавать приказы столь властному человеку. Возникли упорные пререкания, окончившиеся соглашением в пользу Валленштейна. Ему предоставлялась высшая власть над обеими армиями, власть неограниченная, особенно в дни сражений, а курфюрст отказывался от права менять не только боевые диспозиции, но и маршрут армии. У него осталось только право наказывать и награждать своих собственных солдат и свободно пользоваться ими тогда, когда они не будут заняты совместными действиями с императорскими войсками.

После этих приготовлений будущие союзники решились, наконец, встретиться лично, но это произошло лишь после того, как они обещали друг другу предать прошлое полному забвению и точнейшим образом были определены все внешние формальности обряда примирения. Согласно условию, оба герцога обнялись пред лицом своих войск, давая друг другу взаимные обещания хранить дружбу, в то время как сердца их кипели злобой. Максимилиан, опытный в науке притворства, достаточно владел собою, чтобы ни одним движением не выдать своих истинных чувств. Но в глазах Валленштейна сверкало злобное торжество, и принуждённость, которая была заметна во всём его поведении, обнаруживала всю силу страстей, обуревавших его гордое сердце.

Соединённые императорско-баварские войска составляли армию почти в шестьдесят тысяч большею частью закалённых солдат, пред которыми шведский монарх не смел показаться в поле. После того как попытка воспрепятствовать их соединению не удалась, он поспешно отступил во Франконию и ожидал здесь решительного движения врага, чтобы сообразоваться с его действиями. Положение, занятое соединённой армией между границами Саксонии и Баварии, ещё не давало возможности определить, перенесёт ли она театр войны в первую из этих стран, или попытается изгнать шведов с Дуная, чтобы освободить Баварию. Арнгейм, в это время завоёвывавший Силезию, оттянул войска из Саксонии, как утверждают многие, не без тайного расчёта облегчить герцогу Фридландскому вторжение в курфюршество и толкнуть нерешительного Иоганна-Георга на договор с императором. Сам Густав-Адольф, уверенный, что Валленштейн двинется на Саксонию, поспешно отправил туда, чтобы не оставить своего союзника без помощи, значительные подкрепления, твёрдо намереваясь последовать за ними со всей своей армией, как только позволят обстоятельства. Но передвижения армии Валленштейна скоро показали ему, что она идёт на него самого, а следование герцога чрез Верхний Пфальц ставило это вне всяких сомнений. Настал час подумать о своей собственной безопасности, сражаться не столько за владычество в Германии, сколько за своё существование, и искать средств к спасению в изобретательности своего гениального ума. Приближение неприятеля застигло Густава-Адольфа врасплох, прежде чем ему удалось стянуть свои войска, рассеянные по всей Германии, и призвать на помощь союзных государей. Не располагая достаточными силами, чтобы задержать продвижение императорских войск, он должен был выбрать одно из двух: либо броситься в Нюрнберг, рискуя, что будет здесь взят в кольцо всей армией Валленштейна и погибнет от голода, либо, пожертвовав этим городом, ожидать под защитой пушек Донауверта подкреплений. Не страшась ни тягот, ни опасностей, руководствуясь лишь человеколюбием и велениями чести, он без колебаний выбрал первое, твёрдо решив скорее похоронить себя со всей своей армией под развалинами Нюрнберга, нежели спастись ценою гибели этого союзного города. Тотчас приступили к окружению города со всеми его предместьями непрерывной цепью окопов, а внутри её стали устраивать укреплённый лагерь. Многие тысячи рук немедленно принялись за эту огромную работу. Всех обитателей Нюрнберга одушевляло геройское стремление отдать кровь, жизнь и достояние за общее дело. Вдоль всей линии укреплений был вырыт ров глубиной в восемь футов и шириной в двенадцать; линии защищались редутами и бастионами, входы — люнетами. Река Регниц, протекающая чрез Нюрнберг, разделяла весь лагерь на два полукруга, соединённые многими мостами. Около трёхсот орудий стояло на городских стенах и пред окопами лагеря. Крестьяне из окрестных селений и граждане Нюрнберга работали вместе со шведскими солдатами, так что уже на седьмой день армия могла занять лагерь, а на четырнадцатый вся гигантская работа была закончена.

Пока всё это происходило в стенах города, магистрат Нюрнберга был занят наполнением складов и снабжением города всеми военными и съестными припасами, какие только могли понадобиться для продолжительной осады. При этом были приняты и весьма тщательные меры к охране здоровья жителей в связи с возможностью мора и болезни при большом скоплении людей. Чтобы в случае нужды действенно помочь королю, молодёжь города училась владеть оружием, наличное городское ополчение было значительно усилено, и вооружили новый полк из двадцати четырёх рот, с названиями по буквам старого алфавита. В то же время сам Густав требовал вспомогательных отрядов от союзников — герцога Вильгельма Веймарского и ландграфа Гессен-Кассельского, — а также приказал своим генералам на Рейне, в Тюрингии и Нижней Саксонии поспешно двинуться в путь и со своими войсками присоединиться к нему у Нюрнберга. Армия его, расположенная внутри укреплений этого имперского города, насчитывала несколько более шестнадцати тысяч человек — стало быть, не достигала и трети численности неприятельского войска.