Тридцатилетняя война - Фридрих Шиллер

Тем временем герцог Фридландский двинулся навстречу приближающемуся королю, твёрдо решив хотя бы ценой битвы сохранить за собой зимние квартиры в Саксонии. Он дошёл до Вейсенфельса. Его бездействие под стенами Нюрнберга навлекло на него подозрение в том, что он не решается помериться силами с северным героем; вторично уклонясь от сражения, он мог лишиться всей своей славы. Численное превосходство его войск, правда далеко не столь значительное, как в первое время пребывания под Нюрнбергом, давало ему основание твёрдо надеяться на победу, если бы только ему удалось вызвать короля на бой до соединения шведов с саксонцами. Но теперь уверенность Валленштейна покоилась не столько на численности его армии, сколько на уверениях его астролога Сени, который прочитал в звёздах, что счастье шведского короля закатится в ноябре. К тому же местность от Камбурга до Вейсенфельса, между горной цепью и протекающей вдоль неё рекой Заале, изобилует теснинами, которые чрезвычайно затрудняли дальнейшее продвижение шведской армии. Чтобы совершенно запереть эти теснины, требовалось немного войск. Тогда у короля не было бы другого выбора, как пробиться чрез эти теснины, подвергаясь величайшей опасности, или же предпринять трудное отступление через Тюрингию и потерять значительную часть своей армии в опустошённой области, совершенно лишённой продовольствия. Быстрота, с которой Густав-Адольф взял Наумбург, уничтожила этот план, и теперь ждать нападения пришлось самому Валленштейну.

Но он обманулся в этом ожидании: король, вместо того чтобы двинуться навстречу ему к Вейсенфельсу, начал окапываться у Наумбурга, ожидая здесь подкреплений, которые собирался доставить ему герцог Люнебургский. Не зная, что предпринять — идти ли на короля чрез теснины между Вейсенфельсом и Наумбургом, или оставаться в бездействии в своём лагере, Валленштейн собрал военный совет, чтобы осведомиться о мнении своих испытаннейших генералов. Никто из них не считал целесообразным напасть на короля в выгодной для него позиции, а энергия, с которой он укреплял свой лагерь, указывала достаточно ясно, что он вовсе не собирается покинуть его так скоро. Но приближение зимы также не позволяло затягивать долее кампанию и истощать столь утомлённую армию долгим пребыванием на стоянках. Все единогласно высказались за окончание похода, тем более что имевшему важное значение городу Кёльну на Рейне серьёзно угрожали голландские войска, а успехи неприятеля в Вестфалии и на Нижнем Рейне настоятельно требовали помощи в этих местностях. Признав всю серьёзность выслушанных доводов, герцог Фридландский, почти уверенный, что король не решится на нападение в это время года, отпустил свои войска на зимние квартиры, но так, что они могли быть немедленно собраны, если бы неприятель против всякого ожидания отважился на выступление. Граф Паппенгейм был поспешно отправлен с большей частью войска на помощь Кёльну; вдобавок ему было поручено овладеть по дороге крепостью Морицбургом близ Галле. Отдельные корпуса расположились на зимних квартирах в наиболее подходящих для этого окрестных городах, чтоб иметь возможность отовсюду наблюдать за движениями неприятеля. Граф Коллоредо стоял с гарнизоном в замке Вейсенфельсе, а сам Валленштейн с остальными войсками остановился неподалёку от Мерзебурга, между Флосграбеном и Заале, откуда он предполагал двинуться чрез Лейпциг, чтоб отрезать саксонцев от шведской армии.

Но едва только Густав-Адольф получил весть об уходе Паппенгейма, как он внезапно покинул лагерь у Наумбурга, чтобы всей своей мощью атаковать вполовину ослабленные вражеские войска. Форсированным маршем двинулся он на Вейсенфельс, откуда слух о ого наступлении быстро дошёл до неприятеля, повергнув герцога Фридландского в величайшее изумление. Нужно было немедленно решить, как действовать дальше, и герцог не замедлил принять соответственные меры. Хотя двадцатитысячному войску неприятеля он мог противопоставить лишь немного более двенадцати тысяч человек, однако была надежда продержаться до возвращения Паппенгейма, который за это недолгое время мог отдалиться самое большее на пять миль по направлению к Галле. Тотчас помчались гонцы, чтобы воротить его, а сам Валленштейн перешёл на широкую равнину между Флосграбеном и Люценом, где в полном боевом порядке ожидал короля, отрезав его таким образом от Лейпцига и саксонцев.

Три выстрела пушек графа Коллоредо, занимавшего Вейсенфельсский замок, возвестили приближение короля, и по этому условленному сигналу передовые отряды Валленштейна сомкнулись под начальством предводителя хорватов Изолани, чтобы занять лежащие по течению Риппаха деревни. Их слабое сопротивление не остановило наступавшего неприятеля, который у деревни Риппах перешёл через речку того же названия и расположился ниже Люцена против боевой линии императорской армии. Между Люценом и Маркранштедтом большую дорогу из Вейсенфельса в Лейпциг перерезает канал Флосграбен, который тянется от Цейца до Мерзебурга, соединяя Эльстер с Заале. В этот канал упиралось левое крыло императорских войск и правое — короля Шведского, но таким образом, что кавалерия обеих сторон стояла и по ту сторону канала. Севернее Люцена расположено было правое крыло Валленштейна, а на юг от этого городка — левое крыло шведов. Фронт обеих армий был обращён к большой дороге, проходившей посредине между ними и отделявшей одну боевую линию от другой. Но вечером накануне сражения Валленштейн, к большому неудобству для противника, занял эту дорогу, приказав углубить окаймляющие её с обеих сторон рвы и расположив в них стрелков, так что переход через дорогу был сопряжён с чрезвычайными трудностями и опасностями. За дорогой возвышалась батарея из семи больших орудий; она должна была усилить огонь, который мушкетёрам предстояло вести из рвов, а у ветряных мельниц за Люценом стояли четырнадцать полевых орудий меньшего калибра, из которых можно было обстреливать большую часть равнины. Пехота, разделённая всего на пять больших и неповоротливых колонн, стояла в боевом порядке в трёхстах шагах за дорогой, а конница прикрывала фланги. Чтобы не мешать движениям частей, весь обоз был отправлен в Лейпциг, и лишь подводы с боевыми припасами стояли за войсками. Чтобы скрыть слабость армии, посадили на коней и присоединили к левому крылу всех погонщиков и слуг, но лишь до прибытия войск Паппенгейма. Всё это успели сделать во мраке ночи, и уже до рассвета всё было готово к встрече неприятеля.

В тот же вечер на противоположной стороне равнины появился Густав-Адольф и расположил свои войска к сражению. Боевой порядок был тот же, благодаря которому год тому назад была одержана победа при Лейпциге. Пехота перемежалась небольшими отрядами конницы; среди кавалерии местами были вкраплены группы стрелков. Вся армия была построена двумя линиями, имея Флосграбен по правую руку и позади себя, дорогу перед собою и город Люцен налево. В центре находилась пехота под начальством графа Браге, кавалерия — на правом и левом флангах, артиллерия — перед фронтом. Германскому герою, герцогу Веймарскому Бернгарду, была поручена немецкая кавалерия левого крыла, а на правом сам король предводительствовал своими шведами, дабы возбудить в этом благородном поединке соревнование обоих народов. В таком же порядке расположена была вторая линия войск, за которой стоял вспомогательный корпус под начальством шотландца Гендереона.

Приготовясь таким образом, ожидали войска кровавой зари, чтобы вступить в бой, который не столько возможные великие последствия, сколько долгое промедление, не столько количество войск, сколько их состав заранее определяли как кровопролитный и знаменательный. Напряжённые ожидания Европы, обманутые под стенами Нюрнберга, должны были разрешиться на равнинах Люцена. Два таких полководца, равных друг другу авторитетом, славой и дарованиями, ни разу ещё не имели в течение всей этой войны случая помериться силами в открытом бою; никогда ещё доблести не предстояло такого состязания, никогда ещё чаяние столь необычайной награды не воодушевляло сердца. Наступающий день откроет Европе, кто величайший из её полководцев, и укажет, кто победит доселе непобедимого. Наступающий день должен неоспоримо решить, гений ли Густава-Адольфа, или же только неумелость его противника даровала ему победы на Лехе и при Лейпциге. Завтра победа герцога Фридландского оправдает выбор императора, и величие полководца перевесит цену, за которую он был куплен. Ревниво разделял каждый солдат армии славу своего вождя, и под каждым панцырем кипели те же чувства, что бушевали в груди полководцев. Неизвестно было, кто победит, но несомненно было — великих трудов и потоков крови будет стоить победа и сокрушителю и сокрушённому. Каждая сторона хорошо знала неприятеля, с которым предстояло сразиться, и трепет, который тщетно старались подавить, являлся славным свидетельством мощи противника.