Тридцатилетняя война - Фридрих Шиллер

Едва ли можно было ожидать, чтобы люди, с их непреодолимым влечением ко всему необыкновенному, допустили предположение, что славная жизнь Густава-Адольфа оборвалась в силу естественного хода вещей. Смерть этого грозного противника была слишком важным событием для императора, чтобы у противной партии не возникла мысль — уж не причастен ли он к тому, что было ему так нужно. Но для исполнения этого злого дела императору нужна была чужая рука, и этим исполнителем общественное мнение называло Франца-Альберта, герцога Саксен-Лауэнбургского. Благодаря знатности он имел свободный доступ к шведскому королю, мог общаться с ним, не возбуждая недоверия, и высокому сану он был обязан тем, что его не заподозрили в столь гнусном замысле. Нужно, однако, ещё доказать, что он был способен на такое злодеяние и что побуждений действительно совершить его у этого принца было предостаточно.

Франц-Альберт, младший из четырёх сыновей Франца II, герцога Лауэнбургского, по материнской линии состоявший в родстве с династией Вазы, был в юности весьма радушно принят при шведском дворе. На одну непристойную выходку, которую он позволил себе в комнате королевы-матери по отношению к Густаву-Адольфу, пылкий юноша, как передают, ответил пощёчиной. Правда, он тотчас раскаялся и дал обиженному полное удовлетворение, но в мстительной душе герцога зародилась непримиримая ненависть к Густаву. Впоследствии Франц-Альберт, вступив в императорскую армию, командовал там полком и очень близко сошёлся с герцогом Фридландским; на него было возложено поручение, делавшее мало чести его высокому званию — вести тайные переговоры при саксонском дворе. Затем он, без достаточных к тому причин, внезапно оставил австрийские войска, явился в Нюрнберг, в лагерь короля, и добровольно предложил ему свои услуги. Усердием к делу протестантов и вкрадчивым, предупредительным обращением он привлекает к себе сердце короля, который, несмотря на тщетные предостережения Оксеншерны, дарит своей дружбой этого подозрительного пришельца и расточает ему милости. Вскоре затем происходит сражение при Люцене, во время которого Франц-Альберт ни на миг, точно злой дух, не оставляет короля и покидает его лишь после его гибели. Сам он остаётся невредимым среди неприятельских выстрелов, потому что носит зелёную перевязь, цвет императорских войск. Он первый сообщает своему другу, герцогу Фридландскому, весть о гибели короля. Тотчас после этого сражения он меняет шведскую службу на саксонскую и, привлечённый к суду после убийства Валленштейна как сообщника этого полководца, лишь отречением от своей веры избегает казни. Затем он снова появляется в роли командующего императорской армией в Силезии и умирает под Швейдницем от ран. Действительно, приходится сделать некоторое усилие над собой, чтобы ратовать за невиновность человека, прожившего такую жизнь. Но если на основании вышеизложенных фактов нравственная и физическая возможность столь отвратительного поступка представляется весьма вероятной, то уже при поверхностном рассмотрении их видно, что они недостаточны для бесспорного утверждения виновности. Известно, что Густав-Адольф подвергал себя опасности, как последний рядовой своего войска, и, конечно, он легко мог найти смерть там, где гибли тысячи. Как он нашёл её — остаётся неразгаданной тайной. Но здесь, более чем где-либо, необходимо исходить из принципа, что нельзя позорным обвинением унижать достоинство человека там, где всё может быть исчерпывающе объяснено естественным ходом событий.

Но от чьей бы руки ни пал король, мы должны рассматривать эту необычную участь как действие некоей вышней силы. История, столь часто обречённая лишь безрадостно исследовать однообразную игру человеческих страстей, иногда получает в награду явления, которые, словно длань, властно ниспростертая с облаков, вторгаются в размеренный механизм человеческой деятельности и убеждают мыслящий ум в существовании высшего порядка вещей. Именно так мы воспринимаем внезапное исчезновение со сцены Густава-Адольфа; одним махом оно останавливает ход политической машины и сводит к нулю все расчёты человеческой мудрости. Вчера ещё всеоживляющий дух, великий и единственный двигатель своего творения, сегодня неумолимо сражённый в своём орлином полёте, вырванный из мира своих обширных замыслов, лишённый созревающих плодов своих надежд, — он оставляет на произвол судьбы осиротевших и безутешных соратников своих, и гордое здание его тленного величия обращается в развалины. С болью в сердце отказывается протестантский мир от тех надежд, которые он возлагал на этого непобедимого вождя, и в страхе вопрошает себя, не похоронил ли он вместо с королём все свои прежние успехи. Но под Люценом пал уже не благодетель Германии — Густав-Адольф прошёл благотворную часть своего жизненного пути, и самая великая услуга, какую он мог ещё оказать свободе Германии, это — умереть. Всепоглощающая мощь одного человека рушится, и многие начинают испытывать свои силы; небезопасная помощь всемогущего защитника сменяется более почётной самопомощью германских чинов, которые, перестав быть орудиями его возвышения, лишь теперь начинают трудиться для самих себя. В своём собственном мужестве черпают они теперь средства к спасению, которые рискованно было получать из рук могущественного государя, и шведская держава, лишённая возможности превратиться в угнетательницу, возвращается к скромной роли союзницы.

Честолюбивый шведский монарх несомненно стремился приобрести в Германии такое могущество, которое было несовместимо со свободой чинов, а также намеревался закрепить за собой владения в центре империи. Целью его был императорский престол, и высокий сан, которому его мощь и деятельность придали бы новое, более серьёзное значение, мог в его руках явиться источником гораздо худших злоупотреблений, нежели те, каких можно было опасаться от австрийской династии. Рождённый в чужой земле, воспитанный в идеях неограниченного самовластия, фанатик и отъявленный ненавистник папистов, он не был создан для роли хранителя неприкосновенности германских законов и не мог питать достаточного уважения к свободе чинов. Подозрительный характер присяги, которую, не говоря уже о многих других городах, вынужден был принести шведской короне имперский город Аугсбург, явно характеризует его не столько как защитника империи, сколько как завоевателя. Этот город, больше гордившийся названием королевского города, чем славными преимуществами имперских вольностей, заранее льстил себя надеждой сделаться столицей его новой империи. Довольно явственные притязания Густава-Адольфа на архиепископство Майнцское, которое он сначала предназначал принцу Бранденбургскому в качестве приданого своей дочери Христины, а затем — своему канцлеру и другу Оксеншерне, показывали с достаточной ясностью, как далеко он способен был пойти в нарушении основных законов империи. Протестантские государи, заключившие с ним союз, требовали от него благодарности, которую могли получить лишь за счёт других владетельных князей, особенно за счёт непосредственных церковных владений, и, возможно, уже был задумал раздел завоёванных владений, как общей добычи, между его германскими и шведскими соратниками, по примеру тех древних варваров, орды которых некогда хлынули на Римскую империю. По отношению к пфальцграфу Фридриху он совершенно не проявлял ни великодушия героя, ни благороднейших черт, отличающих защитника: Пфальц был в его руках, и долг как справедливости, так и чести требовал, чтобы отвоёванная у испанцев область была возвращена её законному владельцу в неприкосновенном виде. Но путём уловок, не достойных великого человека и позорящих славное имя защитника угнетённых, он сумел освободиться от этой обязанности. Он смотрел на Пфальц как на добычу, доставшуюся ему от врага, и считал себя вправе распоряжаться им по своему усмотрению; поэтому он передал пфальцграфу его владения не из сознания долга, но из милости, в виде лена шведской короны, на условиях, наполовину уменьшавших их ценность и низводивших этого государя на степень жалкого вассала Швеции. Одно из условий, предписанных пфальцграфу — по окончании войны содержать «по примеру других государей» часть шведских войск, — позволяет нам с достаточной ясностью предвидеть судьбу, грозившую Германии при дальнейших успехах короля. Его внезапная кончина обеспечила Германии свободу, ему самому — лучезарную славу и, быть может, даже избавила его от огорчения увидеть своих прежних союзников своими врагами и потерять все плоды своих побед в результате невыгодного мира. Саксония уже склонялась к разрыву с ним, Дания с тревогой и завистью смотрела на его величие, а Франция, самая мощная его союзница, встревоженная грозным ростом его могущества и всё более властным его тоном, искала новых союзников уже тогда, когда он только переходил через Лех, и старалась остановить победоносное шествие этого гота, дабы восстановить политическое равновесие в Европе.