Тридцатилетняя война - Фридрих Шиллер

К тому же мало было найти полководца для армии — надо было ещё найти армию для полководца. После насильственного удаления Валленштейна император защищал своё дело по преимуществу войсками лиги и Баварии, а не своими собственными. Именно этой зависимости от ненадёжных друзей желали теперь избегнуть назначением собственного главнокомандующего. Но каким образом без всемогущей силы золота и без воодушевляющего имени победоносного полководца вызвать к жизни армию — притом такую, которая могла бы по дисциплине, по воинскому духу и по сноровке сравняться с многоопытными войсками победителя? Во всей Европе был один только человек, способный на это великое деяние, и этого единственного человека оттолкнули, смертельно его оскорбив.

Настал, наконец, день, давший несказанное удовлетворение оскорблённой гордости герцога Фридландского. Сама судьба взяла на себя роль мстителя, и непрерывный ряд несчастий, обрушившихся на Австрию со дня его отставки, вырвал у самого императора признание, что с этим полководцем он лишился правой руки. Каждое новое поражение его войск растравляло эту рану, каждое потерянное укрепление бросало обманутому монарху упрёк в слабости и неблагодарности. Он был бы счастлив, если бы потерял в оскорблённом полководце лишь предводителя своих войск, лишь защитника своих владений, но он нашёл в нём врага, быть может опаснейшего из всех, ибо менее всего был защищён от покушений такого изменника.

Удалённый с театра войны и осуждённый на мучительное бездействие, тогда как его соперники пожинали лавры на полях славы, гордый герцог с притворным равнодушием взирал на перемену счастья, и за сверкающим великолепием театрального героя таились мрачные замыслы деятельного духа. Пылая всепожирающей страстью, но неизменно выказывая притворное спокойствие и беспечность, он втайне лелеял ужасные планы, порождённые местью и честолюбием, и медленно, но верно приближался к цели. Из его памяти изгладилось всё, чем он был обязан императору, но огненными чертами запечатлелось в ней всё, что сам он сделал для императора. Его неутолимой жажде величия и могущества неблагодарность монарха пришлась весьма кстати; она давала ему возможность порвать свои обязательства и освобождала его от всякого долга по отношению к тому, кто создал его счастье. Правыми и безгрешными казались ему теперь в обличье справедливого возмездия замыслы его честолюбия. Его надежды возрастали по мере того, как суживались пределы его деятельности, и его пылкое воображение блуждало среди бескрайных планов, которые у всякого другого были бы лишь порождением безумия. Его заслуги вознесли его так высоко, как только может подняться человек собственной силой; всё то, чего частное лицо и гражданин может достичь, не нарушая своих обязанностей, было даровано ему счастьем. До самой его отставки его притязания не знали отказа, его честолюбие не встречало преград. Удар, поразивший его на Регенсбургском сейме, явил ему разницу между властью изначальной и властью передоверенной и расстояние, отделяющее подданного от повелителя. Отрезвлённый этим неожиданным поворотом судьбы от опьянения своим величием, он стал сравнивать ту власть, которою он обладал, с тою, которая отняла у него могущество, и теперь его честолюбие сразу приметило ту ступень, на которую ему ещё надлежало подняться по лестнице счастья. Лишь после того, как он во всей её тягостной реальности испытал на себе тяжкое насилие высшей власти, он жадно протянул к ней руки; грабёж, жертвой которого он стал, сделал его грабителем. Не будь он раздражён оскорблением, он послушно совершал бы свой путь вокруг лучезарного престола, довольствуясь гордым сознанием, что он — самый блестящий из его спутников. Лишь после того, как его насильно столкнули с его орбиты, он отверг систему, к которой принадлежал, и, всё сокрушая на пути, ринулся на своё солнце.

Густав-Адольф победоносно пронёсся по всему северу Германии; один город за другим переходил в его руки, и при Лейпциге было уничтожено ядро императорской армии. Слух об этом поражении быстро донёсся до Валленштейна, который, скрываясь в полумраке частной жизни, наблюдал из спокойного далёка неистовство военной бури. То, что наполняло сердце каждого католика тревогой, ему возвещало счастье и силу; лишь для него работал Густав-Адольф. Едва начал последний привлекать к себе внимание своими военными подвигами, как герцог Фридландский, не теряя ни мгновения, поспешил предложить ему свою дружбу, чтобы действовать заодно с удачливым врагом Австрии. Изгнанный граф Турн, давно уже поступивший на службу к королю Шведскому, взялся передать королю поздравления Валленштейна и предложение вступить с ним в более тесный союз. Лишь пятнадцать тысяч человек желал Валленштейн получить от короля и взамен брался, при помощи этого отряда и войска, которое он обязывался набрать сам, покорить Чехию и Моравию, напасть на Вену и гнать до самой Италии императора, своего властелина. Как ни велико было недоверие, вызванное в Густаве-Адольфе этим неожиданным предложением и явно преувеличенными обещаниями, он, однако, был слишком проницательным ценителем чужих выдающихся заслуг, чтобы хладнокровно отвергнуть столь важного сторонника. Но когда Валленштейн, ободрённый благоприятным исходом этой попытки, возобновил своё предложение после битвы при Брейтенфельде, требуя определённого ответа, осторожный король не решился связать свою славу с химерическими замыслами этой отчаянной головы и доверить столь значительные воинские силы честности человека, который являлся к нему в качестве изменника. Сославшись на незначительность своей армии, которой в походе на Австрию не может не повредить такое уменьшение, король по чрезмерной осторожности потерял, быть может, случай покончить войну одним ударом. Впоследствии он пытался возобновить прерванные переговоры, но уже было поздно: благоприятный момент миновал,и оскорблённая гордость Валленштейна никогда не могла простить ему этого пренебрежения.

Но отказ короля, очевидно, лишь ускорил разрыв, неизбежный между этими двумя натурами. Оба рождённые повелевать, а не исполнять чужие веления, они никак не могли действовать заодно в деле, более, чем какое-нибудь другое, требующем уступчивости и взаимных жертв. Валленштейн был ничем, если он переставал быть всем; он должен был действовать с самой неограниченной свободой или не действовать вовсе. Так же страстно ненавидел и Густав-Адольф всякую зависимость, и он едва не расторг столь важный союз с французским двором лишь потому, что требования этого двора связывали его самостоятельность. Первый погиб бы для своей партии, если бы не мог стать во главе её; второй был ещё менее способен ходить на помочах. Если повелительные требования этого союзника были бы столь тягостны для герцога Фридландского при их совместных действиях, то они стали бы совершенно невыносимы для него позже, когда дело дошло бы до раздела добычи. Гордый монарх мог снизойти до того, чтобы принять помощь мятежного подданного против императора и с королевской щедростью вознаградить его за эту великую услугу; но он никогда не мог бы презреть свой сан и сан всех королей до такой степени, чтобы согласиться на ту награду, которой осмеливалось требовать необузданное честолюбие герцога: он никогда не решился бы заплатить за выгодную измену короной. Именно от него, даже в случае молчания со стороны всей Европы, мог ожидать Валленштейн грозного противоречия, как только он протянул бы руку к чешской короне: король Шведский был во всей Европе единственным человеком, способным подлинно наложить вето на это его притязание. Возведённый рукой Валленштейна в сан диктатора Германии, он мог обратить своё оружие против него и считать себя свободным от всякого долга благодарности по отношению к изменнику. Очевидно, рядом с таким союзником не было места для такого человека, как Валленштейн, и, вероятно, именно на это обстоятельство, а не на приписываемые ему виды на императорский престол намекал он в известных своих словах, сказанных после смерти короля: «Счастье для меня и для него, что он умер! В Германии не было места для двух таких голов».

Первая попытка отомстить Австрийскому дому не удалась, но решение Валленштейна было непреклонно, и перемена коснулась лишь средств. От курфюрста Саксонского он рассчитывал с меньшими трудностями и большими выгодами добиться того, что ему не удалось получить от короля Шведского, руководить которым было так же немыслимо, как легко было управлять курфюрстом. В неизменном согласии с Арнгеймом, своим старым другом, он старался теперь заключить союз с Саксонией, благодаря которому рассчитывал стать равно страшным и для императора и для короля. Он мог надеяться тем легче расположить Иоганна-Георга в пользу проекта, который в случае удачи лишал короля Шведского его влияния в Германии, что сильно развитая в саксонском государе зависть была уже раздражена могуществом Густава-Адольфа и его симпатия к королю Шведскому, без того весьма слабая, была охлаждена большими требованиями короля. Если бы ему удалось порвать связь между Швецией и Саксонией и в союзе с последней образовать третью партию в империи, то исход войны был бы в его руках, и ему одним этим шагом удалось бы одновременно отомстить императору, отомстить королю Шведскому за то, что тот пренебрёг его дружбой, и на гибели их обоих основать собственное величие.