Тридцатилетняя война - Фридрих Шиллер

Не без трепета ожидал министр послания, в котором надменнейший из подданных решался ставить требования надменнейшему из государей. Но как ни мало он доверял скромности своего друга, чрезмерность условий, изложенных в послании, превзошла самые худшие из его опасений. Валленштейн требовал беспредельной высшей власти над всеми немецкими войсками Австрийского и Испанского домов и безграничных полномочий карать и награждать по своему усмотрению. Не только король Венгерский, но и сам император должны отказаться от права являться в армию, а тем более — отдавать ей какие бы то ни было распоряжения. Император не может ни производить назначения в армии, ни раздавать награды; его жалованные грамоты не действительны без утверждения Валленштейна. Всяким достоянием, конфискованным или завоёванным в империи, герцог Фридландский будет распоряжаться единолично, без вмешательства императорских или имперских судов. В качестве вознаграждения ему должна быть передана одна из наследственных земель императора, а в виде чрезвычайного подарка — одна из земель, завоёванных в Германии. Любая австрийская область должна в случае необходимости стать для него убежищем. Кроме всего этого, он требовал, чтобы ему при заключении в будущем мирного трактата обеспечили герцогство Мекленбургское и формально известили его заблаговременно об отставке, если сочтут нужным лишить его вторично звания главнокомандующего.

Тщетно убеждал его министр умерить эти требования, лишавшие императора всех его верховных прав над армией, отдававшие государя в полное подчинение его полководца. Валленштейну слишком ясно раскрыли всю его незаменимость, чтобы возможно было с успехом торговаться из-за цены, которую приходилось платить за его услуги. Если император, под давлением обстоятельств, согласился на эти требования, то поставил их герцог не только под влиянием мстительности и надменности. План будущего мятежа был готов, и для осуществления его Валленштейну необходимы были все те преимущества, которые он старался выговорить себе, идя на соглашение с двором. Этот план требовал, чтоб император был лишён всякого авторитета в Германии и власть его перешла в руки его полководца. В этом герцог преуспел, раз Фердинанд согласился на его условия. Употребление, какое Валленштейн задумал сделать из своей армии, — разумеется, бесконечно далёкое от той цели, ради которой она была ему подчинена, — не допускало никакого раздела власти, тем паче какого-либо более высокого авторитета над ней, чем его собственный. Чтобы быть единственным господином над её волей, он должен был стать для войск единственным вершителем их судеб. Чтобы незаметно занять место своего повелителя и перенести на себя все верховные права, лишь на время уступленные ему высшей властью, он должен был старательно отдалять её от взоров армии. Вот истинная причина того, почему он так упорно не хотел позволить какому-либо принцу Австрийского дома находиться при армии. Свобода распоряжаться по своему усмотрению всем конфискованным и завоёванным в Германии имуществом давала ему могучее средство приобретать приверженцев и покорные орудия своих замыслов, давала возможность играть в Германии большую роль, чем играл её император в мирное время, — роль диктатора. Право пользоваться в случае нужды убежищем в австрийских землях давало ему полную возможность держать императора чуть не в плену в его собственном государстве и посредством его собственной армии высасывать все соки из этих земель, подрывая в корне основы австрийского могущества. Как бы потом ни решила судьба, условия, добытые им от императора, достаточно прочно обеспечивали его. Если бы обстоятельства оказались благоприятными для претворения его дерзновенных замыслов в жизнь, то этот договор с императором облегчал их исполнение; если бы ход событий сделал их осуществление невозможным, то этот самый договор вознаграждал его наилучшим образом. Но как мог он считать действительным договор, силой исторгнутый у верховного властителя и основанный на преступлении? Как мог он надеяться связать императора условиями, являвшимися смертным приговором для того, кто имел дерзость продиктовать их? И всё же этот достойный казни преступник был теперь необходимейшим человеком во всей монархии, и Фердинанд, искушённый в притворстве, согласился на всё, чего требовал Валленштейн.

Итак, наконец, во главе императорской армии стал полководец, заслуживающий этого имени. Всякая другая власть в войсках, не исключая власти самого императора, теряла значение в тот самый момент, как Валленштейну был вручен жезл главнокомандующего, и всё, исходившее не от его особы, было недействительно. От берегов Дуная до Везера и Одера все почувствовали животворное появление нового светила. Новый дух вселяется в солдат императора; начинается новая эпоха войны, новые надежды придают папистам бодрости, и протестантский мир с тревогой наблюдает перемену ситуации.

Чем выше было вознаграждение, ценой которого пришлось купить нового полководца, тем большие надежды считал себя вправе возлагать на него императорский двор. Но герцог не торопился оправдать эти надежды. Ему достаточно было бы появиться вблизи Чехии со своим грозным войском, чтобы разбить ослабленные войска саксонцев и возвращением этого королевства под власть императора блистательно ознаменовать своё вступление на новый путь. Но, удовлетворяясь мелкими стычками хорватов с неприятелем, он предоставил ему без помех грабить лучшую часть Чехии, а сам мерными тихими шагами шёл к своей заветной цели. Не уничтожить саксонцев, но соединиться с ними — таков был его план. Поглощённый этим важным замыслом, он пока не брался за оружие, чтобы тем вернее победить путём переговоров. Всевозможными способами старался он побудить курфюрста расторгнуть союз со шведами, и сам Фердинанд, всё ещё склонный к миру с Саксонией, одобрял этот образ действий. Но громадные услуги, оказанные шведами, были ещё слишком свежи в памяти саксонцев, чтобы они могли пойти на столь позорную измену. И если бы даже они чувствовали себя склонными к этому, то двуличие Валленштейна и дурная слава австрийской политики не внушили бы им никакого доверия к искренности его обещаний. Он слишком хорошо был известен как вероломный политик, чтобы на него положились в том единственном случае, когда, по всем вероятиям, он не собирался обмануть. Но обстоятельства ещё не позволяли ему раскрыть истинные свои побуждения и тем самым внушить доверие к искренности своих намерений. Поэтому он против собственного желания решился добыть силой оружия то, чего не удалось достигнуть посредством переговоров. Быстро собрав войска, он появился пред Прагой, прежде чем саксонцы могли прийти на помощь столице. После непродолжительной обороны осаждённых монахи-капуцины предательски открыли одному из полков герцога вход в город, и укрывшийся в замке гарнизон сложил оружие на позорных условиях. Валленштейн полагал, что, овладев столицей, он легче сможет сговориться с саксонским двором, но, возобновляя переговоры с генералом фон Арнгеймом, в то же время не преминул подкрепить их решительным ударом. Чтобы отрезать саксонской армии отступление на родину, он приказал поспешно занять проходы между Аусигом и Пирной. Однако проворство Арнгейма избавило саксонцев от опасности. После отступления этого генерала сдались победителю последние прибежища саксонцев — Эгер и Лейтмериц, и Чехия была возвращена своему законному государю ещё скорее, чем была им утрачена. Озабоченный не столько интересами своего повелителя, сколько осуществлением своих собственных планов, Валленштейн собирался теперь перенести войну в пределы Саксонии, чтобы опустошением этой страны принудить её курфюрста к заключению сепаратного договора с императором, или, вернее, с герцогом Фридландским. Но как ни мало герцог обычно подчинял свою волю требованиям обстоятельств, всё же он понял всю необходимость временно отказаться от своего сокровенного замысла для более неотложного дела. В то время как он вытеснял саксонцев из Чехии, Густав-Адольф одерживал вышеописанные победы на Рейне и на Дунае и через Швабию и Франконию перенёс уже войну к границам Баварии. Разбитый на Лехе и гибелью графа Тилли лишённый своей лучшей опоры, Максимилиан молил императора как можно скорее прислать ему на помощь из Чехии герцога Фридландского и обороной Баварии отвратить опасность от самой Австрии. Обратившись с этой просьбой к самому Валленштейну, он настоятельно убеждал его, до его прибытия с главной армией, помочь ему пока хоть несколькими полками. Фердинанд поддерживал эту просьбу всей силой своего авторитета, и один курьер за другим нёсся теперь к Валленштейну, чтобы заставить его двинуться к Дунаю.

Но теперь-то выяснилось, какую великую долю своей власти принёс в жертву император, передав в руки Валленштейна войска и начальство над ними. Равнодушный к мольбам Максимилиана, глухой к многократным повелениям императора, герцог оставался в полном бездействии в Чехии, предоставив курфюрста его судьбе. Память о том, как некогда на Регенсбургском сейме Максимилиан настойчиво добивался от императора его удаления, глубоко запечатлелась в злопамятной душе герцога, и недавние старания курфюрста воспрепятствовать его назначению также не остались для него тайной. Теперь настал час возмездия за это оскорбление, и тяжко расплатился курфюрст за то, что восстановил против себя наимстительнейшего человека на свете. Невозможно, так ответил Валленштейн, оставить Чехию беззащитной. Лучше всего Австрия будет защищена в том случае, если шведская армия выдохнется пред баварскими крепостями. Так наказывал он своего врага рукою шведов. И в то время как одна крепость за другою переходила в их руки, он заставил курфюрста тщетно ждать в Регенсбурге его прибытия. Лишь тогда, когда полное покорение Чехии лишило его последних уважительных доводов, а завоевания Густава-Адольфа в Баварии стали угрожать непосредственно самой Австрии, он снизошёл к настоятельным просьбам курфюрста и императора и решился на вожделённое объединение с первым, что, по чаяниям всех католиков, должно было решить судьбу войны.