Дом колдуньи. Язык творческого бессознательного - Ирина Черепанова

А можно дать еще такой вариант: позволить человеку в соот­ветствующей нетривиальной обстановке слепить фигурку, представить объект воздействия и само враждебное действие, а потом ска­зать: «В твоей воле не причинить ему зла. Посмотри: это живой че­ловек. Сейчас ты в него вонзишь иглу (нож) в самое уязвимое место. Ты убьешь его!..»

Я думаю, колоть-то мы не будем. Мы — гуманисты... Но в принципе, иголки есть. (Смех.) Это можно сделать как амулет, от абстрактных врагов или для обобщенных любимых.

Александр Васильевич: Очень интересное ощущение. Особенно, когда нагреваешь иголочку на свечечке...

Из зала:

— Она мя-я-гко уходит...

 — Ох, как мягко сказал...

 — А мы кошек душили-душили...

 — Ты оперативней!

 — Иголку потолще надо, эти быстро стынут...

 — Поближе поднеси просто!..

 — А что говорить-то надо? «Люби меня, как я тебя»?

Лу: «Это не моя рука колет, а Рогатого Бога!» Т. е. переносится ответственность на высшую силу. Затем: «Да будет так!» Напомню, что в случае энвольтования удар иглой наносится левой рукой. Ес­ли нужно совсем покончить с жертвой, то в этом случае обычно требуется проткнуть сердце одной булавкой и затем медленно рас­плавить куклу на огне. Т. е. когда колешь в разные места — человек просто болеет (вспомните как три симпатичные ведьмочки в филь­ме «Ведьмы из Иствика» изводили самого Дьявола!), а когда расто­пишь, жертва должна совсем исчезнуть. Если серьезно к этому под­ходить. Конечно, это требует длительных тренировок... (Смех.)

Из зала: Многолетних...

Лу: Я не думаю, что это так уж сложно, если вы выполните все предварительные требования: будете иметь сильное злобное вооб­ражение, огненную волю, непоколебимую веру и таинственность. Иными словами — ваш мощный миф и информация со многими степенями свободы все за вас сделают. Стоит только сказать: «Ты будешь здорова всего несколько дней» (знаменитый пример из «Мо­лота ведьм» Шпренгера и Инститориса).

Из зала:

— Где иголочки?

— А они пошли по рукам...

— Тебе дать иголочку?

— Поколю кого-нибудь...

— А потом что? Я его заколол уже.

— Ждать результатов!

— Возьми на память о сегодняшнем вечере.

— А действительно, я его уколол, а он повис! (Смех.)

— Слава, иголочку дай, пожалуйста!

— Они по кругу ходят!

Сжигание и прокалывание фигурок продолжается. Из зала:

— Какие злодеи здесь собрались!

— А дальше что?

— Процесс!..

— Прямо с иголкой надо держать?

— Фигурки лучше спрятать...

— Или в землю зарыть...

Комментарии

Вот и еще один опыт. Из приведенных фрагментов видно, что полного единодушия у собравшихся не было. И мне пришлось за­щищать магию со страстью, которую я у себя, как человека научно­го, не ожидала. Все дело здесь в призме, в нежелании понять точку зрения другого человека. Можно долго говорить о добре и справед­ливости, о мудрости той или иной религии, но «любые ереси начи­наются не тогда, когда атеист доказывает, что бога нет, а когда церковь становится жирная, но призывает к посту». Кстати, сами ведьмы считают, что людям причиняют вред их собственные глупые мысли, а не проклятия врагов, злобно ко­лющих булавками куклы (Л. Кэбот). Интересно было попробовать языческие колдовские упражнения на уровне «пучка языков». А самое приятное, что группе не изменило чувство юмора: взрывы смеха раздавались непрерывно, подчеркивая условность действий.

И еще одно дополнение. Колдовство — дело опасное, да и не­благодарное. И все-таки в нем есть своя философия. Чтобы пред­ставить образ современной колдуньи, обратимся к рассказу Н. Садур «Ведьмины слезки», который вполне может заменить лю­бые комментарии:

«Тихо, словно дыша, поскрипывали доски старого тротуара. В Ордынске еще сохранились такие тротуары — деревянные. Ей ска­зали — иди сначала по улице Сибирской до киоска, там налево к „своим“ домам, и зеленый дом — ведьмин.

Девушка приготовила пятнадцать рублей и его фотокарточку. На ней он был совсем молоденький солдатик, еще до знакомства с нею, еще нежнокудрый, со светлой усмешкой пухлых губ.

Ведьмин адрес ей дала подруга, разумеется, под секретом. Галя ей сказала, что идти надо поздно вечером, ближе к ночи, и сразу взять с собой деньги...

Девушка подумала, что в такой темноте не сможет найти зеле­ный дом, но сразу нашла и поняла, что это зеленый дом, хотя был он черный, как и вся улица.

Постучала. Еще раз постучала. И еще.

Кто-то вздохнул. Тогда она начала стучать не переставая, дро­жа всем телом и прижимая к левому плечу плоскую белую сумочку с пятнадцатью рублями и фотокарточкой.

Во дворе стоял сарай. В сарае жила свинья — она вздыхала. „Наверное, заколдованная, — решила девушка, услышав, как сви­нья хрюкнула. — Наверное, ведьмы нет дома, в гости пошла куда-нибудь“, — решила она, видя, что не открывают.

Но когда, совсем отчаявшись, она собралась уходить, дверь ти­хонько приоткрылась, обдав ее запахом жареного лука, и в тусклом свете, заструившимся в щель, она увидела ведьму.

Та ничего не спросила, глянула на нее мельком и, так оставив дверь полуоткрытой, повернулась к ней спиной и ушла в комнату.

Наде ничего не оставалось, как войти без приглашения. Она, закрыв сумочкой сердце, шагнула через порог, и тут же за ее спиной дверь захлопнулась с шумом, как будто сердито.

„Сквозняк“, — подумала Надя, осмелев при виде нормальной жилой комнаты. Она вышла на середину к столу, застеленному кра­сивой, свежей скатеркой, и остановилась, ища глазами бабушку.

В этот момент что-то затрепетало в ее руках и, сделавшись теп­лым, испуганно дышащим, вырвалось, вспорхнув у самого лица.

— Моя сумочка! — закричала Надя, испуганно протягивая ру­ку к белой голубке, в которую обратила ее сумочку расшалившаяся колдунья.

Она услышала смех за спиной, и сама засмеялась — голубка была премиленькая, с нежными выпуклыми крыльями и кудрявым хохолком на маленькой круглой головке.

— Садись, девушка, — сказала ведьма, указывая на венский стул у стола.

Она села, глядя на ведьму, которая оказалась просто старухой в странном, очень светлом, очень грустном льняном платье с большими карманами на длиной, спадавшей печально-усталыми складками юбке.

Между тем голубка расхаживала по столу, совсем не боясь их. Только сейчас Надя заметила, что на голубиной груди пульсирует и сокращается, как настоящее, а оно и было настоящее, она не сомне­валась, сердечко. И самым, хотя непонятно почему, ведь это даже не испугало ее, самым подозрительным ей показалось это маленькое алое пятнышко в середине сердечка. Пятнышко выглядело твердым и выпуклым, как камешек на медальоне. Когда на него падал свет лампы, оно испускало тонкие ответные лучи...

Ведьма стала ходить по комнате, что-то думать, казалось, она не замечает Надю. И девушка, невольно оторвав очарованный взгляд от голубки, стала смотреть на ведьму. Кроме этого почему-то удивившего ее платья на ведьме были белые носочки и хоть де­шевые, клеенчатые, но как-то нарядно светлые босоножки из широ­ких ремешков. Лицо у ведьмы было бледное, очень старое и будто плоское, словно нарисованное. И вся она, высокая, худая, очень плоская, была словно вырезана из картона.

Ведьма ходила по комнате неслышно, сосредоточенно, не глядя на Надю и ни о чем не спрашивая.

Надя тоже молчала. Она смотрела на бабушку испуганно и по­корно.

Вдруг желтая занавеска на окне зашевелилась. Окно было не закрыто и только задернуто занавеской.

„Вполне возможно, что занавеска зашевелилась от ветра“, — подумала девушка и сжалась. Что-то там, за занавеской, копоши­лось, шевелясь, толкаясь и хныча.

Цветы. Белоснежные, тяжелые гроздья цветов тыкались в окно и жалобно лепетали. Они толкали занавеску упрямыми лобиками и лезли в окно.

— Пошли! Пошли! — закричала ведьма, затопала, замахала на них руками, и цветы, пища, сгинули.

Были это не цветы вовсе, круглые светлые головки младенчи­ков. Чтобы от страха не умереть, девушка сжала коленки, кулаками придавила их и задрала подбородок. Стала думать: „Я здесь для того, чтоб ему, Витьке, солдату моему, лихо сделать. Надо сказать и деньги отдать сразу, и скорее, скорее...“

Она поворачивает голову в сторону колдуньи и рот открывает.

— Молчи, молчи, — машет та на нее рукой. Рука большая, в веснушках.

И тут происходит страшное. Надя знает, что оно происходит, и знает, где — на столе. И если посмотрит, сердце разорвется, не вы­держит, но не может не посмотреть, как всегда в жизни: то, что нас губит, — притягивает. И взгляд, обезумевший, блуждающий, при­тягивает на круг света на скатерти. Голубка... Она в это время стоит, замерев, склонив голову на бок. Кудрявый белый хохолок, словно гипсовый или из мыльной пены, когда в детстве голову моешь и, намылив перед зеркалом, делаешь старинные прически... Глаза пленкой затянуты. Голубка спит. И не ведает сама, что происходит: