Современный российский детектив-2. Компиляция. Книги 1-23 - Андрей Владимирович Поповский

что после войны, голода и разрухи в этой зале опять засверкают начищенные хрустальные люстры в тысячи свечей, слепящий свет будет многократно отражаться в огромных квадратных зеркалах, заиграет оркестр – не румынский, как до революции, но хоть цыганский, закружатся легконогие пары в танго и фокстроте. Не сохранились разве только пальмы, несколько обветшала, почернела и обсыпалась лепнина – былое величие при пристальном разглядывании казалось все же серьезно потасканным.

Джонсон следил за туда-сюда снующими бодрыми официантами, премило подмигивая им, получая в ответ воздушные поцелуи, поглядывал на дам, сидящих за соседними столиками, дружелюбно им улыбался, хмурил бровки и грозил пальчиком, когда ему улыбались их кавалеры – сплошь безвкусно одетые нэпманы, такие все одинаково-разные, что невозможно описать, что они собой представляли. Хотя нет, можно, и даже всего одним словом – безвкусицу.

Удивительно, думал Джонсон, что женщины в этой стране сумели сохранить изящество, достали из своих сундуков старые платья, перешили их на новый лад и выглядят если не сногсшибательно, то вполне достойно, а вот мужчины… какие-то на них сальные, хоть и дорогие, сюртуки, какие-то нечесаные, немытые головы, грязная обувь, неопрятные ногти, черные зубы, пьют, горланят, непристойно прижимают к себе кокоток, иные так и не сняли своих картузов и кепок.

Джонсон вздохнул – оделся бы в мужское платье, непременно привлек бы к себе внимание своей привычной аккуратностью – уж он-то не позволил бы себе явиться в ресторан с грязной шеей, не имея приличного смокинга, не надев к нему, как полагается, бабочку. И он искоса глянул на смокинг мужиковатого вида бородача-нэпмана, который повязал шею пышным галстуком в красный горошек. На глазах у всех тот, с животным аппетитом поев, выдернул из нагрудного кармана платок и вытер им толстые, блестевшие жиром губы. Его сосед – суровый военный во френче – курил папиросу, а пепел стряхивал прямо на скатерть. Они все будто сговорились вести себя так, будто непристойность была предписана революцией или олицетворяла собой приход каких-то новых времен, в которых действовали какие-то совершенно невразумительные правила, призывающие вести себя как шпана только лишь для того, чтобы как-то себя отличить.

Что дети малые! Джонсон с отвращением отвернулся.

В эту минуту стеклянные двери из вестибюля распахнулись, по зале пронеслись сквозняк и громкие «ах!», на пороге появился человек, облаченный в весьма необычный для этого нового времени костюм. Хотя чему Джонсон удивлялся – настала такая удивительная эпоха, когда самые неожиданные элементы одежды сочетались на весьма неожиданных субчиках самым неожиданным образом. В общем, в ресторан ворвался человек, будто сбежавший прямо со сцены какого-то водевильного спектакля в стиле Ловеласа Ричардсона: в черном плаще и черной полумаске, он поднял высоко револьвер, но не выстрелил. Оркестр тотчас смолк.

Некоторое время незнакомец стоял в развевающейся альмавиве, с поднятым револьвером. Все невольно задержали дыхание.

– Господа и прекрасные дамы, – крикнул наконец он, выдержав драматическую паузу. – Готовьтесь потрошить карманы. Ибо я – Леонид Пантелеев – не уйду отсюда, не взяв своей доли. Мои люди окружили ресторан со всех сторон – и с Мойки, и с Конюшенной. Бежать смысла нет – вас тотчас изрешетят пулями. Несколько официантов – из моих людей. И только вы предпримете попытку встать, как тотчас получите пулю в лоб. Надеюсь, всем все ясно.

Он снял шляпу, обнажив коротко стриженные темно-русые волосы, расчесанные на косой пробор, и с этой шляпой двинулся от столика к столику, точно уличный музыкант или просящий подаяния. Джонсон оказался третьим, к кому он подошел.

– Ваши часики, мадам, – махнул он своей дартаньяновской шляпой без пера. Джонсон оценивающе оглядел его, сузив глаза и кокетливо ухмыльнувшись. Боже, что за костюм! Совершенно ведь точно, что он украл его в гримерке Александринского театра – черные сапоги с широкими раструбами, штаны-бриджи черного бархата, черная сорочка и плащ-альмавива.

– In english, please. I don’t understand Russian, – сотворив на лице чарующую улыбку, проронил женским голосом Джонсон и подпер кулачком подбородок.

– Так вы не мадам, а английская леди, – ответил улыбкой Пантелеев, не распознав под слоем грима Джонсона мужчину. – Но все равно. Ваши часики, плиз.

И показал пальцем на изящные женские часы, украшенные россыпью мелких бриллиантов – фальшивых, разумеется. Джонсон улыбнулся, медленно развернул запястье, грациозно изогнул его, неторопливо щелкнул застежкой на браслете и прежде, чем снять их и опустить в шляпу, поманил пальцем налетчика, мол, дайте ваше ушко.

– Дурак ты, Вольф, – зашипел Джонсон баритоном по-русски в ухо наклонившегося налетчика. – Настоящий Ленька тебе этого не простит. Сожрет с потрохами.

Тот ошарашенно отпрянул, но тотчас приблизился вновь – сообразил, раз уж его раскусил этот, остальным сие знать нечего.

– Ты кто такой, морда крашеная? – злобно зашипел, приблизившись к лицу на не вполне безопасное расстояние, – сейчас перепачкается в белилах, болван. Джонсон с кривой улыбкой чуть отстранился.

– Видишь, вон тот официант, в двух саженях стоит, не двигается, замер, точно каменный, через руку перекинута салфетка, закрывающая его кулак? – продолжал чарующе улыбаться Джонсон, заговорив опять нарочито тоненьким голосочком и издевательски растягивая слова, как это делают барышни, когда кокетничают. – Под белой салфеткой у него наган – он на самом деле мильтон. Угро Леньку здесь уже месяц поджидает. Вижу в твоих глазах вопрос – что делать? Бежать не смей – застрелят. Бери меня в заложники и дуй вон в ту дверь у барной стойки – это кухня. Дальше я тебя выведу.

– А откель мне знать, что ты тоже не мильтон?

– «Интеллидженс Сервис» – английская контрразведка. – И Джонсон уронил подбородок на ладонь, опять просияв улыбкой парижской чаровницы.

Налетчик в удивлении смотрел в накрашенные, как у египтянки, глаза Джонсона долгих секунд пять, решаясь. Джонсон считал: раз, два, три, четыре, пять… По лицу фальшивого Леньки пролетела судорога отвращения – это он представил, как берет в заложники мужчину, переодетого женщиной, – ишь, какой щепетильный. Тем не менее медлить было опасно, и он в конце концов начал действовать: вцепился в горло, вытянул из-за стола, умело развернул и, прижав к себе, приставил к горлу дуло.

– Не так грубо, – презрительно скривил губы Джонсон, не ожидавший, что Вольф будет столь резв, и громко, что есть мочи, заголосил по-русски, мол, убивают, помогите, спасите.

В два-три шага, очень похожих на танго, скользя задом-наперед, они пересекли расстояние от столика до барной стойки и исчезли в дверях, ведущих в кухню.

Через кухню они пронеслись бешеным вихрем, по пути гремя посудой и роняя тяжелые сковородки, кастрюли с чем-то дымящимся и пахнущим остро и пряно, сбивая с ног каких-то людей. Вслед им летела отборная брань, визг посудомоек. Высокий, нескладный повар схватил фальшивого Пантелеева за альмавиву, оба сплелись в драке, поверху их голов лег темный материал плаща. Джонсон