Современный российский детектив-2. Компиляция. Книги 1-23 - Андрей Владимирович Поповский

душно и неуютно, контроль над собой держать становилось все сложнее, хотя миттельшпиль[66] едва наметился, едва началась расстановка фигур, едва произошел первый размен пешек. Только одно и успокаивало, что происходящее Феликс представлял как простую шахматную задачу.

Это всегда спасало.

Когда он учился в гимназии и страдал от напора учителей и товарищей, гнобящих его за еврейские корни, хотя он был немцем, чистокровным, пусть и обрусевшим; в революцию, когда его родной город стал вдруг зваться Петроградом, а потом и вовсе Ленинградом; когда дошел слух о расстреле царской семьи; в Гражданскую войну; в голодные годы военного коммунизма; в эпоху нэпа, которую Феликс про себя звал «новая эпоха преступности», всякий раз, когда трудно было справиться с происходящим, он проваливался в черно-белый мир, откуда возвращался всегда обновленным, будто Иван Царевич из кипящего котла.

Подавленный, потерянный, он отодвинулся к самому окну и сел, прижавшись спиной к стене. От запотевшего окошка, в уголках которого мороз обозначил свои узоры, повеяло свежестью, стало полегче. Потом поднял голову и встретился взглядом с улыбающейся благодарной улыбкой Фимой, вернулось самообладание.

– Спасибо, шахматист, – сказала она. – Хороший ты все-таки человек, хоть и болтун. Заступаешься. Между прочим, я внучка профессора, Менделеев его звали. Может, слышал о таком?

– Правда? – удивился Феликс. – А почему фамилия Стрельцова?

– Мамкина фамилия. Она была только гражданской женой его сына Василия, который инженер. В «Кубаноле», что в Екатеринодаре, танки проектировал, помер от тифа. А мамка была там сборщица, – сияла улыбкой девушка.

– Значит вы – Васильевна, – невпопад пробормотал Феликс, усаживаясь удобней, чтобы было видно профессора и Вольфа. – Ефимия Васильевна…

– Ага.

– Но краскомом из ревотряда вы быть не могли. Вам тогда лет тринадцать стукнуло, в восемнадцатом, почти как и Вольфу. Ему – пятнадцать.

– Да, точно, – продолжала улыбаться Фима. – Ровнехонько тринадцать, в марте.

– Значит, и вас исключаем, и его. И доктора исключаем в силу его возраста. Товарищ из «Мосторгсиликата» с латышской фамилией тоже староват. Остается только покойный товарищ Месхишвили. – И Феликс виновато посмотрел на Грениха. – Да, не выйдет его в суд приволочь, но… если обыскать тщательнее, вдруг найдется какое-нибудь свидетельство?

Тот с тяжелой полуулыбкой покачал головой.

– Нет, Шерлок, не сходится. Месхишвили всю свою жизнь провел среди бумаг, а не в окопах. Разве вам ничего не сказали его белые, не привыкшие сжимать ствол обреза руки? Он ведь даже сопротивление при задержании оказывал совершенно неумело.

– Поч-чему неумело? – удивился Феликс. – По мне, очень даже умело… Два раза товарищу Саушкину головой в лицо засадил.

– Это он от отчаяния, – возразил Грених.

– А руки его… За десять лет отвык от оружия. Да всю свою жизнь он только об одном и думал, чтобы убраться в свою Грузию! – сорвалось тоже чуть резче, чем требовалось. Белов поджал губы, будто этим самым стараясь не давать себе говорить лишнего.

– В свободную Грузию, – уточнил Грених.

– А для этого он оставался здесь, – опять не сдержался Белов, – ждал указаний от своих, чтобы начать действовать. И не чурался водиться с такими, как Миклош. А если учесть, что они свели знакомство в восемнадцатом, тогда все сразу встает на свои места.

– Месхишвили жил мечтой вернуться на родину. У него растет маленький сын, совсем кроха – двухлетний карапуз.

– И чтобы осуществить свою мечту, он пошел на преступление! Впрочем, как и его жена, которой доктор Виноградов запудрил голову, вот она и решилась на убийства. И не глядите на меня так, – почти вскричал опять вышедший из себя Белов, – я лишь сделал выводы из услышанного и увиденного. Люди, не согласные с нынешним политическим строем, идут на крайности.

– Вы сделали на редкость правильные выводы, как ни было это печально. Все верно, он хотел ей лучшей жизни и положил собственную на алтарь свободы, она хотела того же и пожертвовала собой. Дары волхвов… прямо по О. Генри, – вздохнул Грених. – Теперь они не смогут воспользоваться дарами друг друга, поскольку мертвы. Бедные дети.

– Давайте обыщем их. Авось найдутся доказательства, – настаивал Белов. Сердце его от слов профессора сжалось. Он долго держался, чтобы не отнестись всерьез к смерти грузинской четы. Его самообладание было на исходе. – Почему до сих пор никого не обыскали толком? Товарищ сотрудник уголовного розыска, почему вы не выполняете свою работу? Давайте тогда я, что ли…

И Феликс поднялся.

– Чтобы искать, нужно знать, где и что, – жестом остановил его Грених.

Белова передернуло от негодования. Профессору самому не противен весь этот фарс? Ему-то только одно и нужно – остаться наедине со своим горем. Феликс едва опять не рубанул про его жену. А очень хотелось. Чтобы выбить почву из-под ног. Его вмешательство сотворило какой-то сумбур. Он путал его партию! Скольких усилий Феликсу стоило оставаться в рамках двуцветной доски. Итак, чернопольный белый слон с с3 на е5!

Но Феликс не успел сделать свой ход, потому что белый слон, передвигающийся по черным клеткам, оказывается, уже давно угрожал его ферзю.

– Позвольте, – молвил белый слон, – я все-таки вернусь мыслями к человеку, который, кажется, утаивает свой возраст. Но тем временем подходит нам по некоторым другим параметрам. Человек, который появился словно из ниоткуда и быстро получил студенческую книжку Института красной профессуры…

И Грених поднялся, пересев к Вольфу. Он опустился рядом с трупом грузинки, невозмутимо скрестил руки, откинувшись на спинку. Журналист подобрал ноги, отодвинулся, будто боясь испачкаться или обжечься.

– Семен Осипович Вольф, поведайте нам, как вы свели знакомство с губпрокурором Швецовым?

Глава 8. В ресторане «Донон»

Сентябрь 1922 года. Петроград

Томас Джонсон расправил коралловые складки креп-жоржетового, в блестках платья и постелил на колени салфетку. На ощупь она была шелковой, мягкой, но страшно застиранной, линялой, как, впрочем, и скатерть, и бархатные шторы, висящие на высоких, под потолок, арочных окнах. Он уже давно сделал заказ, сидел скучал, иногда доставал из расшитого бисером ридикюля зеркальце и пудреницу, чтобы проверить, не потек ли грим. Из маленького, облаченного в серебро овала на него глядело очаровательное розовощекое чудо с милой мордашкой, короткими светлыми кудряшками до ушей, подведенными до черноты, как у египтянки, глазами и очень яркими губками, накрашенными по последней моде – только центр и с обязательными острыми уголками.

Томас Джонсон улыбнулся, показав самому себе ряд белых, как жемчужины, зубок, поправил бандо, обнимающее лоб, длинную нитку бус на груди, провел пуховкой по носу и тотчас убрал пудру и зеркало обратно в сумочку. Опустив голый локоток на скатерть, он окинул томным взором чаровницы общую залу ресторана «Донон», вновь открывшегося год назад, с тех пор как объявили нэп. Поверить было трудно,