Слишком много блондинок - Арина Игоревна Холина

Ответить «не хочу» я не могла — это было бы, мягко говоря, невежливо. Но я страшно боялась, что он поставит какую-нибудь чушь и мне захочется убежать от греха подальше. Я вообразила, как из динамика раздастся что-нибудь вроде «только ты моя киска, я твой сладкий тигренок» или «убей свою маму — ооооо!!! съешь своего папу — ыыыыы!!!» — и все, конец — я хватаю дубленку и несусь головой вниз с этой его винтовой лестницы…

Но музыка, на удивление, оказалась хорошей. Каждую песню интересно было слушать до конца, и я подергивалась в такт. Это было живо, забавно, энергично, не глупо, а слова в припеве тут же начинали вертеться в голове. Я косилась на Пашу и втихаря начинала им восхищаться. Он был творческий и, мало того, талантливый. А творческие и талантливые люди всегда были моей слабостью. Есть в них что-то… влияние на людей… независимость… энергетика…

— Круто… — промямлила я.

— Честно? — обрадовался он. — Давай выпьем?

Паша принес рюмки в комнату, мы выпили, и я тут же впала в ничтожество. Я начала его совращать. Причем сама понимала, как нелепо все это выглядит: я выпячивала губы, ложилась на матрасе в самые проститутские позы, обнажала живот, смотрела на него из-под ресниц — эдаким томным взглядом… Мы даже начали целоваться, он даже снял с меня майку, я даже вырвала его из рубашки… но… в общем, он сказал, что «так не может».

Я тут же напялила майку обратно и спросила почему.

— Я тебе не нравлюсь? — добавила я грустно.

— Наоборот! — воскликнул он. — Ты мне очень нравишься. Еще с прошлого раза, когда ты была в Питере, я смотрел на тебя и думал, что ты — самая веселая и привлекательная девушка…

Я вопросительно и требовательно на него посмотрела.

— Мне не хочется, чтобы все было вот так.

— Как? — насупилась я.

— Ну… Ты пьяная… Еще сегодня у тебя был другой парень…

— Ясно, — сказала я сначала зло, но потом устало добавила: — Спать хочу.

Он стянул с меня джинсы, я отвернулась и тут же забылась гадким, тревожным, сухим пьяным сном.

— Ты чего? — услышала я сквозь собственный крик.

Не успев вспомнить, что происходит и где я нахожусь, я испуганно начала пересказывать сон:

— Там они такие… с черным головами… и… а я в сарае и он горит… а они все надвигаются… и так страшно…

— Все хорошо… — Паша гладил меня по голове. — Водички?

— Ага-ага…

Пока я жадно пила, он с умилением смотрел на меня, и я думала, что в его заботе, кажется, не было ничего фальшивого. Ну, такого… когда люди знают, что вот тут положено сочувствовать, делать скорбные или, наоборот, радостные лица… Я чувствовала, что он искренне переживает, что мне приснился страшный сон, и он действительно хочет меня успокоить, а не ждет с нетерпением, когда же я наконец засну. Это было и удивительно, и приятно, и необычно — на меня давно никто не смотрел с таким вниманием и нежностью. И Паша совсем не ругался, когда остаток воды нечаянно вылился на его половину кровати.

С шумным вздохом я рухнула на подушку, а он натянул мне одеяло на плечи и прошептал:

— Спи давай. Тебе приснится хороший сон.

Глава 32

— Что, в конце концов, здесь происходит? — сурово произнесла я и завалилась на стену.

Меня как будто уронили — стоять оказалось невероятно трудно: человеческие ноги для вертикального положения совершенно не приспособлены.

Всю оставшуюся жизнь, произнося слово «похмелье», я буду вспоминать этот самый день. Со мной было все: многочисленные признаки алкогольного отравления соединились и окрепли в моем обезвоженном теле. Наверное, человек не может вынести, когда его одновременно тошнит, шатает, то знобит, то швыряет в жар… раскалывается голова, трясутся руки, колотится сердце, льет пот, хочется пить, но от каждого глотка выворачивает наизнанку… давит глаза… зрение какое-то мутное, слабость невыносимая…

— Туалет работает?.. — пробормотала я.

Рабочие, которых я оторвала от завтрака — кефир и булки, — закивали. Я бросилась в ванную, выглядевшую совсем не так, как до ремонта — все в ней было в новых, в неожиданных местах и другого цвета. Нащупав унитаз, я бухнулась оземь… внутри все переворачивалось, желудок дергался спазмами, из глаз текли слезы, из носа — сопли… и главное, это никак не заканчивалось. Я устало оперлась локтем на край унитаза, вцепилась пальцами в волосы и время от времени чуть наклонялась вперед.

Через час мне стало нормально. Я вышла из комы: начала ходить, разговаривать и проявлять желания.

Экскурсия по квартире поразила — я ничего не узнавала. Это был дом какого-то нефтяного миллиардера или голливудского киномагната — я только руками разводила и ойкала. Злиться на то, что ремонт занял в два раза больше времени, показалось святотатством, а рабочие во главе с Машей — архангелами с заляпанными банданами вместо нимбов.

Стены выглядели так, будто сквозь одну краску проступала другая: сквозь зеленую — салатовая, через желтую — персиковая, сквозь персиковую оранжевая… Сработано было «под старину», но было ясно, что вся эта красотища сделана только что, причем за бешеные тыщи. Даже потолок был таким же: бежевый с коричневым.

Теперь мне надо только купить мебель, люстры, всякую утварь, шторы… В общем, все то, на что у меня не осталось денег.

Рассыпавшись в благодарностях и договорившись окончательно рассчитаться и принять квартиру через неделю, я потащилась на работу.

Делать вид, что я бодра и весела, в течение пяти часов… Главное было — не смотреть на диваны… хотя часам к трем я даже компьютерное кресло считала замечательным спальным местом, созданным специально для здорового, удобного сна.

К тому же все обсуждали вчерашнюю тусовку, без конца подшучивая над моей «торжественной речью». Все бы ничего, но Сергей был единственным человеком, догадавшимся, что говорила-то я серьезно, и, стоило кому-нибудь очередной раз шлепнуть меня по плечу и заявить: «Ну, ты вчера была хороша…» — из-за его монитора раздавалось злобное шипение и окрик: «Не мешайте работать!»

Кое-как оттарабанив передачу, я похватала вещички и поползла в кафе — ужинать и размышлять.

Весь день я отговаривалась — перед самой собой — похмельем, чтобы не думать о Паше. Не в смысле секса, а вообще… Я отделывалась от всех этих мыслей по одной простой причине — едва я пробовала осмыслить происшедшее, я начинала паниковать, что все испортила, что Паша никогда не захочет меня видеть… и меньше всего понимала,