Подвиг пермских чекистов - Н. Щербинин

— Разве зря они лезут к нам? — уже серьезно спросил Гусаров

Аркадий Дмитриевич сразу же подумал о своей «двухрядной звезде». «Черт возьми, их приезд может служить веским доказательством «потустороннего» интереса к этому двигателю. Но... не ужели они думают, что возникшие у нас сложности облегчат им задачу?»

Эта догадка остановила Швецова. Он вышел из-за стола, приблизился к окну, снова подумал: «Неужели?»

Вспомнил, как прошлою весной, будучи в командировке в Германии, он постоянно чувствовал себя в фокусе посторонних глаз. В заводском цехе, в конструкторском центре, на улице, в отеле — повсюду кто-то наблюдал за ним, следил за каждым его жестом и шагом.

В Берлине Швецов жил в первоклассном отеле «Адлон». Однажды вечером, когда в городе была объявлена воздушная тревога и в ожидании появления английских бомбардировщиков гостям предложили спуститься в бомбоубежище, он не подчинился распоряжению. Уже через несколько минут что-то щелкнуло в замочной скважине, открылась дверь и на пороге появился портье. Он ничуть не смутился, напротив, спокойно повторил распоряжение администрации.

Когда часа через полтора Аркадий Дмитриевич возвратился в свой номер, по едва видимым приметам он понял, что здесь кто-то побывал. Книга, которую он решил почитать перед сном, лежала не на подушке, куда он ее бросил, а на ночном столике. Чуть сдвинута была скатерть на столе. Насторожил слабый запах табака, никогда не ускользающий от некурящего человека.

Выходит, предстоит новая встреча со старыми знакомыми? Если они пожалуют, гарантировать им хлеб-соль никто не сможет.

Аркадий Дмитриевич улыбнулся. Вспомнилась байка, рассказанная однажды Гусаровым. Неполных шестнадцати лет, будучи бойцом отряда по борьбе с бандитизмом, он как-то сочинил рапорт на имя командира. Написал: «Предлагаю изъять у кулаков соль, тогда они не смогут встречать бандитов хлебом-солью». А командир положил резолюцию: «Предлагаю изъять и хлеб, тогда у них вовсе отобьет охоту к встречам».

Однако шутка шуткой, а чувствуется какой-то сдвиг в пользу «двухрядной звезды». В том смысле, что она нужна своему времени. Ведь если говорить начистоту, то кадры истребительной и штурмовой авиации воспитывались на моторах воздушного охлаждения. Не за горами война, и переключать завод на новые двигатели, переучивать летный состав именно теперь — значит, нанести авиации серьезнейший вред. Что же касается достоинств нового двигателя, то они в русле лучших мировых достижений.

— Быть «двухрядной звезде»! — к собственному удивлению, громко провозгласил Аркадий Дмитриевич.

Теперь уверенность Гусарова стала и его уверенностью.

В ближайшую пятницу Архипов собирался отметить свой день рождения. Трубить большой сбор он не предполагал (не полувековой юбилей!), а хотел пригласить только самых близких друзей и вместе с Сашей и их годовалым Валентином «зафиксировать факт своего тридцатипятилетия».

Александра Борисовна возражала: надо собраться на день раньше, не то непременно что-нибудь помешает. Он обвинил жену в суеверии, но согласился. И вот сегодня они ждали гостей.

Архипов мог бы одновременно отметить и семилетие своей службы в органах ЧК. Ему нередко приходило на ум, что с того майского дня 1927 года, когда его, двадцати с небольшим лет, приняли в партию, у него совсем не стало свободного времени. Так было в родных тульских краях, где он пребывал ремонтным рабочим службы пути, так было в Москве, где он стал чекистом, так оно ведется в Перми, куда он прибыл по назначению пять лет назад.

Товарищи уважали Архипова. Он был энергичен, опытен, решителен. На совещаниях у руководства его выступления бывали кратки и предельно четки, и так уж повелось, что чаще всего одобрялись его предложения.

У себя в отделе Архипов был кумиром. Ему прощали и вспыльчивость, и посещавшее его порой высокомерие. Постоянная готовность к действиям, безотказность в любом деле плюс личное мужество стоили в глазах товарищей куда дороже. Да и сам облик его был привлекателен. Проницательные глаза, глубокая складка меж бровей и казавшаяся чужой ямка на подбородке делали его лицо запоминающимся.

Сегодня Георгий Глебович блаженствовал. Наслаждаясь бездельем, он потихоньку стащил с уже накрытого стола аппетитный кусочек мяса, затем прилег на тахту, взял еще утром читанную газету.

— Саша, — крикнул он жене, возившейся на кухне, — послушай объявление: «Поступил в продажу телефонный справочник на 1941 год. Продается на Центральной телефонной станции...» Ты слышишь? И еще: завтра пойдет «Лебединое озеро», так что собирайся! А сегодня в «Художке» идет «Валерий Чкалов», может, успеем на последний сеанс? Чего молчишь?

Вошла жена, удивленно посмотрела на Архипова в позе бездельника, по лицу ее пробежала тень.

— Нафантазировал? Театр, кино... К телефону тебя!

В одну секунду он соскочил с тахты, шагнул в коридор, схватил трубку:

— Архипов слушает!

Ему передали приказ: срочно явиться в управление госбезопасности.

Номер гостиницы германского посольства, где проживал полковник Генрих Ашенбреннер, окнами выходил на улицу Веснина. Он знал, что это его временная пристань, в Москве осталось ему служить недолго, и потому безропотно сносил сложности гостиничного бытия. Однако очевидны были и плюсы. «Постоялый двор», как он называл посольское общежитие, находился в центре Москвы, можно было, не прибегая к коммунальному транспорту, а лишь пройдя по Бульварному кольцу, выйти к самому посольству, которое издавна находилось на улице Станиславского.

Он гордился своим знанием Москвы. В отличие от коллег, да и от многих москвичей, улицы называл только их новыми именами. Для него не существовало ни Денежного переулка, ни Леонтьевского переулка, а были улицы Веснина и Станиславского, переименованные в честь знаменитого архитектора и еще более знаменитого деятеля театра.

Ранг военно-воздушного атташе давал полковнику Ашенбреннеру определенное положение в обществе, а то обстоятельство, что служба его протекала в Москве, делало его и вовсе заметным. Он, конечно, не мог не знать, что постоянно находился в поле зрения тех берлинских ведомств, от которых зависела не только карьера, а сама жизнь человека, но добрый бог пока его миловал. Он исправно делал свое дело, собирал доступную ему информацию и хвалил себя за смелость суждений.

Он не разделял мнений ни военного атташе генерала Кестринга, ни его помощника полковника Кребса о военных возможностях русских. Когда в прошлом году они возвращались в одном автомобиле с военного парада на Красной площади, Кребс, явно стараясь угодить своему шефу, бросил: «Детские игрушки». Тот согласно улыбнулся, а Ашенбреннер промолчал, но подумал: «Поразительная недальновидность!»