Жертвуя королевой - Лули Тан Цу

ж, я думал все рассказать завтра, но, если разговор зашел сам собой, расскажу сейчас.

Я приподнялась в спальнике. От волнения ни о каком сне и речи идти не могло. Макс тоже поднялся. Он зажег керосиновую лампу и поставил на стол. Подбросил в печку дров и поставил греться чайник.

Я выбралась из спальника и уселась за стол. Макс так и стоял у печки, ожидая, когда закипит чайник и собираясь с мыслями.

Я вдруг подумала, что вряд ли стала бы слушать объяснения Макса, не случись этой катастрофы. Как бы это цинично не звучало, но, получается, что иногда должна случиться трагедия, чтобы все встало на свои места.

Мы не ценим жизнь до тех пор, пока сами не побываем на краю гибели. Не ценим прожитых дней и тех дней, что ждут впереди, но стоит только заболеть смертельной болезнью и вот — мы цепляемся за каждую прожитую минуту, за каждый час и молимся, чтобы провидение подарило нам еще одни — хотя бы еще одни день.

И только в таких условиях, когда нет никаких других вопросов, кроме вопроса жизни и смерти, проявляются настоящие человеческие качества. Сразу становится кто есть кто и не только для тех, кто наблюдает со стороны, но и для самого человека. Все, что он о себе думал, все, что воображал — улетучивается.

И стоит он беззащитный, без масок и маскарадных костюмов, которые носит от рождения, чтобы вписываться в социум и общую картину реальности. Стоит, смотрит в бездну и ни черта не выходит, как у Ницше, — не вглядывается бездна в него.

Бездна в нем отражается и если находит тогда человек в себе силы, чтобы не быть ею поглощенной, тогда он и побеждает смерть. В том смысле, что, даже умерев, он обретает бессмертие.

Я все думала об этом: о смерти, о бездне и о том, кто мы — люди есть на самом деле, — и смотрела на Макса в отблесках трепыхающегося пламени керосиновой лампы.

«Вот по-настоящему цельный человек, — пронеслось в голове, — вот перед кем бессильна бездна. Молодой и сильный мужчина, к своим годам уже обессмертивший свое имя, как ученый, как гроссмейстер. И вот он здесь со мной».

Я вспоминала, как он действовал после катастрофы. Ни одного лишнего движения. Ни паники, ни страха. Может, страх и был, но он его не показывал, как и следует настоящему мужчине.

Он был сосредоточен так же, как бывает сосредоточен за шахматной доской. Его великолепный разум решал очередную задачу, просчитывал партию на несколько ходов вперед. И я совсем не удивлюсь, если окажется, что и этот охотничий домик просчитан. Хоть это и невозможно. «Да, есть ли хоть что-то невозможное для Макса Рихтера?», — спросила я себя, когда Макс снял закипевший чайник с печки и поставил на стол.

Он разлил душистый чай с какими-то травами, которые мы обнаружили среди прочего. Сел напротив меня.

Он вглядывался в меня, будто видит в первый раз. И сейчас в отблесках огня его глаза больше не казались мне ледяными. В них плясали теплые огоньки, и я не понимала — это от лампы или это отблески того, что творится в его душе.

— Я начну с самого начала, — Макс отхлебнул чая и поставил кружку.

Я буквально задержала дыхание, словно собиралась нырнуть в пучину. Я так переживала, что не могла унять дрожь в руках и выбивала ногой едва слышную дробь по полу.

Глава 30. Комбинация гроссмейстера

Макс действительно начал с самого начала. С того времени, когда мы с ним проходили через невинный букетно-цветочный период.

Если бы рассказывал не он, я никогда бы не поверила, что у моего замечательного Макса может быть хоть какая-то слабость. Но слабость была, даже не слабость, а натуральная зависимость.

Макс Рихтер был игроком.

— Я никак не мог смириться с тем, что, люди, которые не обладают ни интеллектом, ни фантазией, при этом владеют всеми благами мира, живут припеваючи, в то время как мне приходилось сводить концы с концами, — рассказывал Макс. — Ты же помнишь, когда мы с тобой ютились в той убогой однушке, как ты ее называла — «в хатке с пауками», я получал несущественные копейки, как тренер по плаванию, иногда мы шиковали, когда побеждал на турнирах, целых два-три дня шиковали, а от научной деятельности так вообще никакого выхлопа не было?

— Помню, — отвечала я и продолжала слушать.

Мы и правда жили с ним в самом начале наших отношений так себе. Но я этого не замечала. Мы были счастливы и ничего кроме этого счастья мне было не нужно.

Но сейчас я понимала Макса и представляла, насколько такому человеку, как он, было сложно мириться с этой вынужденной нищетой.

— Я хотел заняться бизнесом, но никак не мог себя заставить. Мне казалось, что это значило только одно — сдаться. Стать торгашом. Неважно, что продавать: вещи или услуги. Торгаш он и есть торгаш, — на этих словах Макс задумался, будто что-то вспоминая и через мгновение продолжил. — Мой отец тоже был видным ученым. В Советском союзе трудился на авиационную промышленность, а когда Советский союз развалился, авиационный завод стал производить кастрюли, унитазы и прочую утварь. Многие из его коллег в то время переключились, сумели подстроиться, занялись торгашеством, а он не смог. Знаешь, что он мне сказал?

Я знала, что ответа на этот вопрос не требуется и ждала, когда он продолжит.

— «Я просто не могу, — сказал он, — это как предать себя и предать все, во что веришь». Вот и со мной примерно так было. Не мог я предать себя, но что-то делать было нужно. Но была и вторая причина — ты. Талантливая, яркая художница, которая вынуждена работать то тут, то там, чтобы как-то выживать. Я хотел, чтобы у тебя было время и свобода творить. Я должен был обеспечить тебя так, чтобы ты могла думать только о жизни, о творчестве.

И как-то один хороший знакомый затащил меня в казино. Уже спустя несколько часов я вышел оттуда с такими деньгами, о которых и мечтать не мог. Думаешь мне повезло? Нисколько. Я понял, что запросто могу считать карты, могу запросто просчитать рулетку. Игроки видят красное и белое, видят карты и ставки, я видел формулы, вероятности, уравнения и их решения. Тогда я и понял, что, если судьба вынуждает меня влачить жалкое существование, то я мириться не стану, я сыграю с судьбой в карты и у нее против меня