Ким Филби. Неизвестная история супершпиона КГБ. Откровения близкого друга и коллеги по МИ-6 - Тим Милн

Приблизительно в 1954 году их семья переехала из Рикменсуорта в Кроуборо, графство Сассекс. В их новом доме мы с Мэри побывали несколько раз. Мое пребывание в Лондоне близилось к концу, и мы готовились к переезду в Берн. Летом 1955 года мы устроили прощальную вечеринку, на которую пригласили Кима и Конни. Вообще, роман у них получился крайне неудачный. Не только Ким, но и, к нашему удивлению, Конни вела себя как-то очень натянуто. Меня это напрягло, и тогда единственный раз в своей жизни я вышел из себя и накричал на Кима. На следующий день они снова пришли к нам, очень сокрушались по поводу своего странного поведения, и в итоге мы обратили все это в шутку.

Худшее в непростом периоде его жизни теперь вроде бы осталось позади, но потом вдруг обнажились подозрения, которые долгое время никто открыто не высказывал. Все началось со статьи в The People в сентябре 1955 года, в которой советский перебежчик Владимир Петров заявил, что Бёрджесс и Маклин были советскими агентами еще со времен Кембриджа. Они, по его словам, сбежали в СССР, чтобы избежать ареста. Правительство было вынуждено выпустить давно обещанную, но не слишком информативную Белую книгу[34] по этим двум людям. На Флит-стрит ходили слухи о Третьем человеке, который якобы их предупредил. Кульминация наступила 25 октября, когда полковник Маркус Липтон, член парламента от Лейбористской партии, выступая в палате общин, впервые открыто назвал имя Кима Филби. Мы с Мэри как раз собирались уезжать в Швейцарию. Мы пообедали с Кимом в ресторане и отвезли его на квартиру его матери в Дрейтон-Гарденс, которую несколько дней осаждали репортеры. Ким попросил, чтобы мы высадили его позади здания, чтобы он мог подняться наверх по пожарной лестнице. Для человека, испытывающего сильнейший кризис в жизни, он вел себя необычайно спокойно и даже весело. Мы уже были в Берне, когда Гарольд Макмиллан сделал свое памятное заявление в палате общин: «У меня нет никаких оснований полагать, что мистер Филби когда-либо предал интересы нашей страны».

Сначала я не придавал этому заявлению особого значения, за исключением того, что теперь ажиотаж в прессе несколько поутих. Насколько мне было известно, не обнаружилось ничего такого, что могло бы снять подозрения, которые возникли у МИ-5 или у СИС за последние четыре года. Какие бы ни были улики или свидетельства за и против Филби, все осталось таким, как есть. Правительство, вынужденное сделать заявление, соблюдало принцип «невиновен, пока не доказано обратное». Но вскоре оказалось, что после парламентского заявления ситуация все-таки изменилась и Ким, в то время, конечно, еще не восстановленный в былом статусе, больше не считался полным изгоем. В июле, вскоре после того, как в Египте полковник Насер национализировал Суэцкий канал, я получил открытку от Кима: он с ликованием сообщал, что вернулся в журналистику и собирается отправиться в Бейрут в качестве корреспондента The Observer2. «Спорим, что через шесть месяцев я снова стану военным репортером?» И он им стал, только времени понадобилось вдвое меньше…

Мы снова увиделись лишь в июле 1957 года. В начале того года я получил назначение в Лондоне, которое, так или иначе, было связано с частыми поездками. Довольно скоро я выбрался в Бейрут. Мы с Кимом провели приятный, но вместе с тем довольно спокойный вечер, немного смазанный в конце из-за того, что я в разговоре коснулся Конни. Хотя я этого не знал, он к тому времени уже влюбился в Элеонор Брюер. Напоминание о прошлом было для него, мягко говоря, не слишком приятным.

В декабре умерла Эйлин. Где-то за месяц до этого мы с Мэри виделись с ней, когда вместе повели детей в зоопарк. На похороны приехал Ким. Перед этим он настоял, что бы самым маленьким детям не сообщали о смерти Эйлин до его приезда, поскольку он хотел сказать об этом сам. Надо еще раз отметить, что он никогда не уклонялся от трудных и неприятных обязанностей. Он остался в Англии еще на несколько недель, улаживая свои семейные дела. Мы с Мэри в последний раз приехали в Кроуборо. Это произошло примерно через две недели после смерти Эйлин. Как ни странно, атмосфера царила довольно спокойная. Наверное, тогда мы едва ли не в последний раз виделись с его детьми. Джо росла очень симпатичной девочкой. Два старших мальчика, Джон и Томми, которым исполнилось соответственно пятнадцать и четырнадцать лет, уже учились водить машину. Мы с Кимом как-то вывезли их за город в старом автомобиле, которым пользовалась Эйлин, и потом каждый из них по очереди садился за руль. Мальчики водили не хуже любого совершеннолетнего стажера, но инцидент все равно удивил меня — ведь эти занятия, по сути, шли вразрез с тем законопослушным Кимом, которого я всегда знал…

Он возвратился в Бейрут, оставив детей на попечении сестры Эйлин и других родственников. Двадцать лет спустя я снова следил за его карьерой в прессе, в данном случае за его репортажами в The Observer. Но мне рассказали одну историю, которая в своем неприукрашеном виде звучала весьма тревожно. Ким якобы пытался совершить самоубийство, спрыгнув с балкона на высоком этаже, но его вовремя остановили. Более поздняя версия выглядела менее драматичной: он сильно напился на одной из вечеринок, которая проходила в квартире на пятом этаже. Его заметили, когда он уже собирался перелезть через перила балкона, приговаривая, что сыт по горло и хочет пойти домой. Кто-то вовремя спохватился и успел ему помешать. Вероятно, если все так и произошло, Филби и в самом деле был слишком пьян и не соображал, что делает и на каком этаже находится…

Еще одна возможность посетить Бейрут мне снова выпала в октябре 1958 года. На сей раз Ким заявил: «Есть один человек, с которым мне хочется тебя познакомить». И представил Элеонор в качестве своей невесты. То, что он должен когда-то снова жениться, вполне ожидалось, но что невестой должна оказаться американка — вряд ли. Однако Элеонор пусть и не утратила связи с родиной, по крайней мере, несколько «интернационализировалась» своей жизнью в бесконечных разъездах, которую вела много лет. Если учесть, что я довольно быстро подружился с Эйлин — а в свое время и с Лиззи, — не могу сказать, что мне удалось как-то сблизиться с Элеонор. Создавалось впечатление, что у нее нет своего лица, индивидуальности, что ее жизнь сделана для нее кем-то другим; она казалась какой-то брошенной, человеком, жизнь у которого не удалась. И все же, судя по той книге, которую она написал о Киме, это все-таки весьма чувствительный, умный и полный сочувствия человек. Очевидно, всего этого я просто не заметил…

Они вдвоем приехали в Лондон в декабре того же года, но после первого вечера мы с Мэри несколько недель не получали от них никаких известий. Потом внезапно Ким позвонил мне в офис в пятницу вечером и попросил на следующее утро стать свидетелем на их свадьбе. Не знаю, почему он так долго откладывал. У меня возникло ощущение, что он, наверное, думал, будто я откажусь. Но, так или иначе, на следующий день в одиннадцать часов Джек Айвенс, я, а также Нина и Мэри, пришли в бюро регистрации на Рассел-сквер. Думаю, никаких других гостей на церемонии не было, но потом кое-кто заглянул в дом Айвенса…