Москва, Токио, Лондон - Двадцать лет германской внешней политики - Герберт Дирксен

Было два придворных приема - единственных в своем роде и уникально японских по своему характеру, - которые пользовались огромной популярностью среди представителей дипломатического корпуса - утиная охота и ловля рыбы с использованием бакланов. Мероприятия, не отвечавшие европейским идеалам спортивной охоты, но обладавшие всем тем очарованием, которое могла предложить Япония. Утиная охота - это эвфемизм для обозначения ловли диких уток, приманенных в наполненный водой ров ручными утками, с помощью сачка для бабочек. После поимки ловцы должны были сами свернуть пойманным уткам шеи.

Рыбная ловля с бакланами была более сложным делом. В летнюю жару нам приходилось ехать семь часов на железнодорожном экспрессе до Гифу, города, расположенного на берегу быстрой реки. Обед был сервирован на лодках, пока их буксировали вверх по течению. Гости высаживались в темноте на остров, откуда могли наблюдать за движением рыбацких лодок, освещенных факелами и быстро спускавшихся вниз по течению. На носу каждой лодки стоял рыбак, ответственный за шесть или семь бакланов, которые, направляемые тетивами, были натренированы ловить форель. Они бы заглотнули рыбу, но всякий раз их глотки затягивала веревка, и добыча падала на дно лодки. Не очень аппетитное зрелище, хотя и освященная веками традиция. Сама постановка сцены - журчащая река, мчащиеся лодки с рыбаками и нетерпеливыми бакланами, веселые толпы вдоль берега - все это было незабываемо.

Хотя светское общение с японцами было, скорее, односторонним, те семьи, которые принимали иностранцев, оказывались исключительно гостеприимны и страстно желали доставить своим гостям максимум удобств. Мы получали приглашения на роскошные обеды с концертами и от нескольких членов знаменитой семьи Мицуи. Барон Ивасаки, глава концерна "Мицубиси", прилагал все усилия, показывая мне свою коллекцию, а после обеда играл оркестр из сямисенов, приобщая нас к тайнам японской музыки.

Граф Маеда, генерал и командующий армейским корпусом, убитый впоследствии на войне, также любил принимать членов дипломатического корпуса в своем наполовину японском, наполовину европейском доме и показывать свои коллекции японской керамики, автографов и рисунков французских импрессионистов. Профессор Араки, знаменитый художник, пригласил нас домой и был достаточно любезен, продемонстрировав свое искусство, когда он несколькими взмахами кисти у нас на глазах нарисовал утку, ветку с птицей и несколько веточек бамбука. Как хорошо известно, японские и китайские художники не копируют образцы. Они очень тщательно изучают предметы, которые собираются изображать, делая при этом сотни и даже тысячи предварительных набросков. Затем рисуют по памяти, выражая свои впечатления в символических представлениях идеала, олицетворяемого этим предметом.

Особое очарование этим светским собраниям придавали изящная красота и высокая культура замечательных японских леди, одетых в изысканные, разноцветные кимоно. Во время вечеринки в саду в летнее время, когда кимоно должно было быть светлого нежно-голубого цвета, силуэты молодых девушек выделялись на темном фоне из зарослей елей и сосен, напоминая собой грациозных бабочек.

Нигде различия между знатными аристократками и представительницами низов не были столь велики, как в Японии. В то время как средняя японская женщина - верная, умелая хозяйка и мать и покорная слуга своего, как правило, высокомерного, надменного мужа, имела пухлую фигуру, лишенную женской грации, аристократки являли собой тип экзотической красоты, грациозной и изысканной.

Поскольку японцам нравилось посещать посольства, особенно если у них были какие-либо связи с уважаемыми странами, мы находились в положении, когда нам приходилось оказывать гостеприимство огромному числу японских гостей. Мы часто устраивали вечеринки, или концерты, или, что особенно нравилось японским друзьям, вечеринки с пивом. Но в таком случае приходилось подавать настоящее "Steins" в сопровождении гамбургеров.

Несколько более интимными, но весьма очаровательными бывали вечеринки в японских ресторанах, куда нас часто приглашали друзья-японцы. Обычай сидеть на коленях и на корточках вынуждал представителей старшего поколения европейцев через некоторые интервалы времени менять позу. Еда вполне соответствовала вкусу европейцев, по крайней мере тех из них, кто любил деликатесные блюда. Подавалась она в чашках такого цвета, который гармонировал с содержавшейся в них едой. Я даже полюбил сырую рыбу, что, согласно японскому убеждению, является признаком того, что иностранец симпатизирует их стране. В целом европейские мужчины чувствовали себя после японского обеда несколько голодными, и поварам посольства приходилось быть настороже, когда мы возвращались с этих обедов.

После обеда подавалось sake - рисовое вино, которое, даже если его потреблять в больших количествах, не могло оказать какого-либо серьезного воздействия на европейских мужчин, хотя нескольких чашек было достаточно, чтобы привести японца в состояние легкого опьянения.

Выпивка за здоровье других людей была представлением, выполнявшимся с такой педантичностью, что даже матерый гейдельбергский Korpsstudent (выпивоха. - Прим. перев.) почувствовал бы себя здесь зеленым новичком.

Мне вспоминается забавный случай, происшедший на одном из таких японских обедов. Chefs de missions были приглашены на роскошный обед в один из японских ресторанов, который устраивал граф Мацудаира, гофмейстер императорского двора. Моей соседкой оказалась очаровательная жена бразильского посла. А рядом с ней сидел "посол" Маньчжоу-го - рослый, дюжий старый китаец, который ни слова не знал ни на одном иностранном языке и неукоснительно следовал обычаям своей древней расы. Когда обед закончился, он не преминул издать тот безошибочно узнаваемый звук, которым хорошо воспитанный китайский гость выразил свое удовлетворение едой, после чего моя очаровательная соседка ошеломленно прошептала: "Mondie, il ехрие!"( "Боже, его сейчас вырвет!")

Светская жизнь дипломатического корпуса была до некоторой степени сравнима с московской, хотя изоляция не была столь строгой, как в русской столице. В Токио мы с женой находились в очень дружеских отношениях с моими коллегами, особенно с британским послом сэром Робертом Клайвом и его женой, и с моим итальянским коллегой Аурити, холостяком и страстным поклонником и коллекционером восточного искусства. Американский посол мистер Грю хорошо знал немецкий язык благодаря своей работе в Берлине и любил немецкую музыку и рейнские вина. Я был высокого мнения о его характере и способностях и был впоследствии глубоко разочарован, когда в своей книге "Десять лет в Японии", опубликованной во время войны, Грю не удержался от неуместных шуток в адрес моей жены и меня. И, наконец, последними, но отнюдь не худшими, были мои французские коллеги - Пила и Арсен Генри, чья жена была пианисткой-аккомпаниаторшей. Французы были очень гостеприимными людьми. Чешский посланник Гавличек составлял сильную конкуренцию французскому посольству с точки зрения музыкальных представлений и гостеприимства.

Встречи Chefs de mission были и в Токио столь же нечастыми, как и в Москве. А те встречи, что имели место, не обходились без юмористической нотки, как это было и в русской столице. За все время моего пребывания в Токио, Chefs de mission встретились только однажды, когда дипломатический корпус был ошеломлен некоей заметкой, опубликованной в японской прессе, в которой рассказывалось о якобы имевших место любовных связях помощника военно-морского атташе французского посольства. При этом имена и адреса самого любовника и всех его леди были указаны в печати полностью. Обнародование подробностей этого многостороннего пакта любви стало замечательным представлением, недвусмысленно указывающим, что представителям высших классов японского общества лучше держаться подальше от иностранцев и что любовные дела между знатными японками и европейскими мужчинами будут предаваться анафеме. (Тогда как к общению европейцев с гейшами в стране относились терпимо.) Не могло быть сомнений, что публикация этой скандальной заметки была осуществлена с ведома, если не по приказу, японских властей.

Дипломатический корпус кипел и бурлил от негодования по поводу столь явного оскорбления, нанесенного одному из его членов. Дуайен дипломатического корпуса, бельгийский барон де Бассомпьер, не лишенный рыцарских манер, срочно созвал встречу Chefs de mission. Поскольку имевшиеся в наличии помещения не могли вместить всех послов и посланников, им пришлось работать в две смены. В мою смену в зале находился и испанский посол Мендес де Виго, сполна наделенный страстностью и порывистым темпераментом своего народа. Дрожащим от волнения голосом Бассомпьер сделал сообщение об имеющихся фактах. Когда он упомянул о пяти любовных связях любвеобильного француза, Мендес де Виго, который явно был полностью в курсе этих дел, поднялся, чтобы поправить утверждения дуайена: "Pas cinque, mais quinze!" ( "He пять, а пятнадцать!") Ввиду несколько деликатного характера вопроса коллеги попросили дуайена обговорить вопрос с Chef de Protocole японского МИДа, чтобы избежать официального протеста. Дуайен действовал соответственно, и больше никогда ничего не было слышно об этой любовной истории, связавшей Восток и Запад.