Заветные поляны - Михаил Фёдорович Базанков

ни мечись, ни комкай подушку — сон не ухватишь: все будет представляться как с ним, с Андреем, ходила по улице, как выбирала для него дорожку поровнее…

В госпиталь его привезли ясной весенней ночью. Елена пришла на дежурство и по печальным лицам подруг поняла, что поступил тяжелораненый.

Он лежал вниз лицом. Она бросилась к нему, словно узнала в нем самого близкого человека.

Он простонал.

— Извините. Мне показалось. Мне показалось: меня зовут. Я слышал голос… — Он снова простонал. — Все, все! Конец. Это галлюцинации…

— Не отчаивайтесь. Вы в госпитале… Как вас звать?

— Андрей, — после долгого молчания ответил он и снова уткнулся, обхватив голову напряженными руками.

…Однажды Андрей признался, что снова видит мир, но… ее глазами. Тогда еще в нем жила надежда. И он боролся. Но после года мучений и томительной подготовки к последней решающей операции, надломился, потому что понял тщетность своих надежд, представил будущую жизнь и уже не скрывал мыслей о никчемности существования. И только тогда признался, что ничего не писал домой молоденькой жене, с которой и жил-то всего двадцать семь дней.

Елена тайком от него разузнала адрес жены и чистосердечно написала обо всем. И жена приехала. Худенькая, бледная, но не по тем временам форсистая. Она вела себя спокойно, как-то равнодушно даже.

— Идите же, идите, — Елена легонько подтолкнула женщину. — И никаких слез. Ему нужны силы.

— Андрейчик, неужели это ты? — с ужасом спросила жена.

Елена не выдержала, выбежала в сад…

Жена побыла всего один день и уехала. Елена провожала ее до вокзала. Простились, не встречаясь взглядами.

Еще почти год пролежал Андрей в госпитале. И ни разу Елена Ивановна не заговорила о жене.

Он вскоре, очевидно, принял какое-то окончательное решение, поставил перед собой цель. Чаще выходил из палаты, за пределы госпиталя, в город. Елена молча двигалась за ним. Андрей ходил стремительно, сердито как-то и часто спотыкался, падал. Когда ему совсем неловко было подниматься, она подбегала, помогала, но он требовал, чтобы не мешала.

Пришло время расставаться…

Уезжая к матери на Алтай, он надеялся, что рано или поздно вернется туда его жена и он сможет ее образумить. А Елене сказал, что ничего никогда не забудет и чувствует себя виноватым… Она пожелала ему счастливого пути и призналась, что всегда будет за него волноваться.

— Леночка, Елена, милая Лена. Думаю, ты понимаешь меня. Я прошел почти всю войну и остался жив… Надо вернуться. Я должен вернуться к жене, несмотря ни на что, потому что уходил от нее на фронт. Я хочу верить. Надеюсь. В такое время она просто могла сбиться… Она молода.

— Понимаю, Андрюша. Нельзя иначе, нельзя… Но если… — Елена не договорила, она сама испугалась того, что хотела сказать: ведь у нее никаких прав не было.

— Я должен. Ты прости, пожалуйста… За все, за все тебе спасибо. Вот адрес моей мамы. Если можешь, пиши.

Проводив его, она, одинокая, долго стояла на перроне, смотрела на фиолетовый осенний лес, в который умчался торопливый поезд. Над синими рельсами кружились последние оранжевые листья осин…

Со слезами на глазах Елена Ивановна смотрела на зятя, на этого обаятельного парня, ставшего родственником, и думала: когда-нибудь придется рассказать ему о своей судьбе. Рассказать, что всегда, всегда, в каждом дне жизни, во всех радостях, печалях и заботах был рядом с ней любимый человек. Как она тревожилась за него и ждала, потому что обещала, и не могла представить себя без ожидания. Как осмелилась на всякий случай сообщить его матери свой адрес, описать дорогу со всеми подробностями… и заверила, что по первому зову помчится встречать…

— Любите друг друга, дети, — тихо сказала Елена Ивановна. — Берегите друг друга.

Мне хорошо с тобой…

Шептались прибрежные кусты шиповника и смородины, шепталась возле самой воды сердитая осока. Потускнели вдруг яркие блики и река стала еще чернее, таинственнее. Легкая просвеченная тучка, словно крыло птицы, прикрыла луну. Сорвалась, чиркнула по небу маленькая звезда.

— Где ты? — приглушенно спросил Ваня.

Но эхо долго бежало над рекой. И снова наступила ласковая тишина. Светлана, затаив дыхание, сделала несколько шагов; под ногой хрустнул сучочек. Она испуганно подпрыгнула, но не вскрикнула. Осторожно, бесшумно продвигалась к воде, чтобы (если удастся незамеченной переплыть на другой берег), затаившись, снова позвать заплутавшего в мелком березняке Ивана. Пусть поволнуется милый, пусть дольше ищет ее!

Светлана сняла ситцевое платьице, сделала из него белый мячик и, взяв его в зубы, погрузилась в теплую шелковистую воду, на спине поплыла наискосок к другому берегу. Ей казалось: она плывет по ночному небу, наслаждаясь невесомостью. Как хорошо, думала она, там на земле есть человек, который ждет меня и любит. Как хорошо! Пусть всегда он будет на земле, а я иногда ненадолго буду улетать, чтобы самой скучно сделалось, чтобы побыть на расстоянии, побыть одной…

Побыть одной? Зачем? Целых четыре месяца не приезжала в деревню — все готовилась к экзаменам — и этого мало? Нет, нет! Нельзя расставаться. И в небо вместе. И везде вместе… «С любимыми не расставайтесь… с любимыми не расставайтесь… И каждый раз навек прощайтесь… И каждый раз навек прощайтесь… И каждый раз навек прощайтесь, когда уходите от них…» Она выхватила платье, взмахнула рукой и что есть силы закричала: «Ва-а-ня-яа-а!» Резко повернулась и шумно поплыла обратно. На берегу еще раз тревожно крикнула.

Иван не отзывался. Что с ним? Заблудился? Обиделся и ушел домой? Теперь она сама спрашивала: «Где ты?»

— Ищи ме-ня-я-яа! — отозвался наконец-то Иван. Но где он?

Эхо рождалось в неопределенном направлении. Голос будто бы раздавался одновременно со всех сторон. И тут она вспомнила: Ваня умеет, склонившись над водой и сложив руки рупором, «рассеивать» звуки. Ну, проказник!

Светлана бегала по запеску, неожиданно останавливаясь, чтобы прислушаться, но назойливый комар пищал над ухом и — она не могла определить, где же притаился Иван.

Луна снова выкатила из-за облака, яркая лунная дорожка легла вдоль реки. В этом свете, по этой лунной дорожке плыло что-то похожее на лодку, перевернутую вверх дном. Плыло и шевелилось. Значит, это что-то было живое. Теперь она уже и кричать не смела. Застыла на месте, боясь шелохнуться, привлечь к себе внимание.

— Не бойся. Это — я! — мирно сказал Иван и разворошил ветви, которыми маскировался. — Не убегай от меня. Напугалась? Будешь умнее. Я плот нашел и плыву к тебе.

Он просто все объяснил. Она тут же простила его. Еще подумала: какой находчивый!

Загорелый, стройный, он показался ей древним воином. Да, да. Он приплыл к ней на