Солдатский долг. Воспоминания генерала вермахта о войне на западе и востоке Европы. 1939–1945 - Дитрих фон Хольтиц

Последствиями моей дисциплинированности стали ненужные бои в ночь с 28 на 29 июля, в которых мы понесли тяжелые потери. Даже спустя много лет мне не дают покоя мысли о том, что я мог бы в той ситуации действовать по-своему.

Пусть и ценой тяжелых потерь, но корпус еще раз сумел организовать новую линию обороны между Перси и морским побережьем, однако силы его были слишком малы, чтобы можно было рассчитывать на серьезное сопротивление. И дело было не только в том, что участок фронта корпуса был чрезмерно растянут, чтобы его могли защищать столь малочисленные войска; сказывались усталость людей после продолжительных боев и слабая сплоченность между частями и подразделениями. К этому следует добавить, что потери в технике, особенно артиллерии 243-й пехотной дивизии, не могли не иметь катастрофических последствий. Отход корпуса с юго-востока оставил почти без прикрытия район от Гавре до побережья, и это было особенно тревожным фактом. Следовало ожидать немедленного крушения нового фронта, едва противник возобновит наступление, и у корпуса не было возможностей ему помешать в этом.

В этой ситуации меня сняли с должности командующего 84-м армейским корпусом. Командующий 7-й армией, генерал СС Хауссер, утром 30 июля прибыл ко мне на КП с моим преемником. После сдачи дел я в тот же вечер отправился прямо в штаб армии. Представляясь на следующий день фельдмаршалу фон Клюге, я узнал, что был снят с должности из-за отданного мною приказа на отход в ночь с 28-го на 29-е в юго-восточном направлении. Фон Клюге был сильно удивлен, узнав, что этот приказ был отдан командованием армии, вопреки моим категорическим возражениям. Это совершенно меняло дело, и он предложил вернуть меня на прежнюю должность, но я попросил его не делать этого.

Меня вновь отправили в распоряжение командования армии, которое немедленно возложило на меня обязанность сформировать для защиты левого фланга новую боевую группу из частей и подразделений, вырвавшихся из окружения. В мое распоряжение передали группу штабных офицеров и двух генералов. Кроме того, мне разрешили включать в группу все силы, разбросанные по тыловой зоне.

Постепенно, преодолевая огромные трудности, были собраны некоторые не слишком крупные силы. Они были сбиты в части и переброшены на фронт как «пожарная команда». Из ремонтных мастерских с трудом доставили артиллерийские орудия. Через восемь – десять дней при виде того, как из всех этих элементов появилось нечто похожее на боеспособное соединение, возродилась надежда. Возможно, в дальнейшем этому соединению удастся на несколько дней сковать созданную американцами внешнюю линию окружения, что поможет 7-й армии в ее усилиях выбраться из Фалезского котла. Я был полностью погружен в свою нелегкую задачу, как вдруг меня совершенно несвоевременно вызвали в ставку фюрера.

84-й армейский корпус, понесший огромные потери, переживал трудный период, его положение было безнадежным. Все, от юного солдата-новобранца до генерала и его штаба, знали, что с того момента, когда противник, выйдя на западное побережье полуострова Котантен, рассек корпус на две части, сражение было проиграно. Мы сражались с противником, чье техническое и численное превосходство было невероятным, а господство в воздухе – совершенно абсолютным. Кроме того, нам противостояли совсем свежие и специально подготовленные войска, которые не продвигались вперед ни на метр, не убедившись, что противник уже подавлен их артиллерией и авиацией. В конце концов неприятель просто затопил своим числом то немногое, что мы еще могли ему противопоставить. Повторяю здесь еще раз то, что уже говорил ранее: в течение этих семи недель[73] немецкий солдат вновь совершил необыкновенные подвиги. Он не переставал демонстрировать свои высокие человеческие качества, свое упорство, свою твердость и свою выносливость.

Рассказывая об отступлении из России, я тоже говорил о каждодневном выполнении долга. Возвращаясь назад, я могу себе позволить сказать, что ни прекрасная Франция с ее великолепным климатом и очаровательными жителями, ни отдых, ни бездействие, ни всматривание в морскую даль нисколько не уменьшили боевого духа наших солдат. Именно потому, что в ту пору меня во Франции не было, я хотел бы подчеркнуть тот факт, что командующие боевыми дивизиями исполнили свой долг, не жалея сил для поддержания у своих солдат отличной физической формы и высокого боевого духа. Когда я командовал корпусом в Нормандии, мне часто доводилось возвращаться на свой КП смущенным после того, как я собственными глазами убеждался, что мои солдаты на передовой показывали себя на высоте поставленных перед ними задач и справлялись с ними лучше, чем можно было от них ожидать. Провоевав продолжительное время в России, я сохранил живые воспоминания о наших солдатах, на чьи суровые, решительные лица ежедневные бои наложили свой отпечаток. Во Франции у немецких солдат не было непримиримой решительности их боевых товарищей, сражавшихся в России. Но ни те ни другие не были движимы фанатизмом (утверждать обратное может только генерал Эйзенхауэр в своих мемуарах). Они сражались за свою родину и, в конце концов, защищали родную землю, любимую ими. В период начавшихся военных неудач их доблесть поражала еще сильнее, оставаясь при этом именно доблестью, что бы об этом ни говорили в наши дни. Так было и после Авраншского прорыва 31 июля – 1 августа, предоставившего противнику свободу рук; так было, даже когда уже начала вырисовываться катастрофа Фалезского котла. В целом, как заявил мой преемник на посту командующего корпусом, наши солдаты сохранили собственное достоинство, даже когда каждый оказывался предоставленным самому себе и вынужден был искать в бегстве спасение от окружения.

История этой войны однажды установит, что солдат на фронте, особенно наш обычный пехотинец, в те дни и в те недели воздвиг себе монумент, который навечно станет доказательством его мужества.

Если мы рассуждали о солдате на фронте, если, с полным знанием предмета, подчеркивали его бескорыстную преданность, его упорство и любовь к родине, мы хотели бы добавить, что в тылу многое сильно отличалось от того, что было на фронте, и не в лучшую сторону. Я и сегодня не могу без возмущения и негодования вспоминать о том, что видел в тылу и в тыловых службах. Четыре года приятной жизни вдали от фронта развили у тыловиков жуткий бюрократический дух. Эти деятели уже давно по большей части работали на самих себя, а не являлись частью сражающейся армии. В тылу в значительной мере появились и развились изнеженность, нравственное разложение и деморализация. И в часы серьезных испытаний служащие тыловых учреждений уже не были способны на твердость и решительность для того, чтобы облегчить жизнь и поддержать бойца на фронте, чего мы были вправе ожидать и требовать от них.