Мечта о Французике - Александр Давидович Давыдов

как она ни громыхает, как ни громоздится событиями, остается лишь текущим моментом, – да и любая местность без него пустопорожня.

Я благополучно выскользнул из времен и уже не знаю каким образом, но даже будто б из вроде неуклонного коловращенья сезонов. Могу, к примеру, запросто перемахнуть весну, шагнув прямо в лето, что следствие моей победы над временами, включая и времена года. Городки я теперь застаю именно летними, не депрессивными, как бывало зимой, а ликующими. Ну что ж, я никогда не завидовал чужой радости, хотя и не радовался собственной. Человеческая радость мне всегда казалась легковесной, быстро выдыхавшейся, как бурливая шипучка, почти всегда обманной. Сам-то я и прежде не умел целиком предаться мигу, норовил забежать вперед. А вот счастья ожидал год за годом, того, что часто испытывал в детстве, – счастье, которое не обгонишь, за него не заступишь, поскольку то беспредельно, – еще и беспричинно, как благодать, что дается даром. Его я, признать, с детских пор так и не удостоен, но взамен обрел свою честно выстраданную беспечальную вечность.

Понимаю, что в ликующих городках меня считали ряженым, стремящимся подзаработать на местной легенде (иногда совали в руку монетки, чем я не брезговал, храня смиренье, заповеданное моим великим прообразом). Так что я вызывал только умеренное любопытство, невольно заняв свое, пусть и скромнейшее место в, так сказать, туристической инфраструктуре. Средь вавилонского многоголосья мне иногда слышалась и родная мне речь. Она была мне приятна, – то есть, выходит, моя биография заодно с географией все ж влачится следом, хоть и едва различимо. Притом и в голову не приходило раскрыться своим соотечественникам, для которых я, как и для всех, страньеро паццо, или же, скорей, местный придурок.

Что я делал в этих летних городках, кроме как собирал милостыню на прокорм и с любопытством обшаривал местные помойки? Так, праздно слонялся по городским улицам средь веселящихся толп не как мементо мори, а с виду безвредный чудак. Иногда, увы нечасто, меня настигала горней мощи красота здешних храмов, хотя себя никогда не считал таким уж любителем, тем более знатоком искусства. Наверное, потому она и озаряла меня лишь на единый миг, мгновенным уколом, сильным, однако и мимолетным впечатлением, удержать которое я никогда не умел.

Но вот к чему я сохранил детское любопытство. Средь здесь подрабатывающих маргиналов, в которых и меня несправедливо числили, попадались самодеятельные циркачи – не только акробаты и гимнасты, к чьему мастерству я не испытывал интереса, но также и фокусники. Помню, как в цирке я не мог дождаться, когда на арену выйдет факир в своей пернатой чалме, – часто с хитроумной цирковой машинерией. Но куда больше восхищала ловкость рук. Даже и странно, что меня так привлекали мастера иллюзий, учитывая, что с самых ранних пор я в людях больше всего ценил чистосердечие. Вспоминая детство, я и тут мог часами наблюдать манипуляции заезжих иллюзионистов, дающих представления прям под открытым небом, на древней брусчатке, уложенной римлянами или, возможно, этрусками. Даже являлась нелепая мысль: обучиться бы паре таких вот трюков, и в своем нынешнем образе, глядишь, и сошел бы за чудотворца. Столь дикие мыслишки иногда посещают мой практичный разум, затем быстро угасая в терпеливой, неразмышляющей мудрости.

Сейчас наблюдаю грандиознейший, иначе не сказать, торжественный звездопад, даже и для здешних краев невиданный: будто небо обрушивалось на землю со всеми созвездиями, кометами и даже, наверно, спутниками связи и прочим космическим мусором. Было ли это каким-то знаком, предвестьем грядущих событий, или же лето, пока я зазевался, успело перевалить через свой экватор и уже наступил август – пора звездопадов?

Запись № 5

Одно время плоть меня совсем перестала тяготить, сделавшись будто невесомой и вовсе нетребовательной. Что плохого, казалось бы? Но иногда я испытывал нечто вроде угрызенья, что она для меня не бремя, не обуза, не подвиг, не предмет обуздания. Мое подражанье, пускай даже пародия, уверен, требует некоторой аскезы, физического страдания или хоть какого-либо дискомфорта. (Коль разве что моя опустошенность не бремя ли?) Только и осталось хранить надежду, что меня призовет к свершению какой-то небесный глас иль боевая труба, но ангел лишь изредка парит надо мной, прикинувшись птицей, без трубы, арфы или огненных стрел, пока ни к чему не призывая. Притом иногда по утрам замечаю, что вокруг шалаша кто-то наследил острыми копытцами. Пожалуй что, чуть крупноватыми для отбившейся от стада овечки. Да и оставшийся запах, был иным, чем мне даже приятный навозный дух деревенского двора, скорей, смердело вонючим козлом.

Но сейчас вот я радуюсь, что плоть вдруг очнулась, подала хоть какой-то сигнал, а сказать попросту, слегка заныл большой палец на правой ноге, переломанный в двух местах еще в студенческие годы на занятии тогда модными боевыми искусствами. Не хотелось бы до конца растворить свою плоть в мысли, чувстве и созерцании. Недаром ведь всеобщее Воскресение предполагается во плоти. Потому, требовательной иль ненавязчивой, ею до конца не пренебрегаю. Вот и сейчас омыл свою распаренную по жаре плоть в соседнем ручье, чтоб не завелись насекомые в моих отросших до плеч космах и дабы не отпугивать людей дурным запахом, – учитывая, что запахам они придают даже излишний смысл. Также и за эту бурливую свежую воду, возблагодарив Создателя:

Хвала Тебе, Господи, за сестру нашу Воду,

всем нужную и доступную, и драгоценную, и кристальную…

Бороду я научился подбривать тупым жиллетовским лезвием, что подобрал на одной из городских свалок, а кровь порезов останавливал, как в детстве учила бабушка, тысячелистником или каким-то похожим на него травянистым растением.

Сквозь ветки и листву разглядываю по-летнему жаркие небеса, до которых теперь достаю рукой, дабы оставить там очередную помету. Уже послюнил палец, чтоб его не обжечь. О чем запись? Странным образом, в своей вечности я всё продолжаю, видимо, по инерции, вялый торг с эпохами собственной жизни. Когда теперь вспоминаю свое прежнее существование, кажется, прошедшее и будущее различалось лишь эмоциональным окрасом, коих было два – сожаленье и упованье. Теперь и мое былое странным образом делится на прошлое и будущее, помеченные именно что надеждой и упованием. Отсюда, из моей вечности, где пребываю, мое время мне отнюдь не видится линейным, притом и вовсе не однонаправленным, но дольний-то мир убежден, что будущее у него впереди, а прошлое до конца миновало. Допустим, но где ж свежий ветерок, веянье какой-либо новой, освежающей мысли, весть о будущем, которое впереди? Зато современность подчас настигает темный морок былого.

Может быть, я делаю чересчур широкие выводы из случайно подвернувшихся газет, перемазанных