Мечта о Французике - Александр Давидович Давыдов

набат, мне послужила в некотором роде назиданием: сгубить мир способна не только политика, но и природа, нам неподвластная и нам, разумеется, неподсудная.

Угроза пока не казалась роковой, но ох как жаль, если б осыпались великолепные в своем гениальном простодушии фрески здешних храмов, что сами наверняка уцелеют, коль остаются незыблемы уж сколько веков, а иные – пару тысячелетий. Однако я не могу и представить, что так вот, походя, даже без чьей-то злой воли, будет уничтожена рукотворная красота здешних городков, их неторопливое, исконное бытование, пережившее все исторические превратности, – это было б верхом несправедливости, исторической, природной, Божьей, притом что я никогда не верил в случайность. Все ж надеюсь, что соседним городкам пока не грозит обратиться в руины, как Лиссабону, Ташкенту, Спитаку, Ашхабаду и Мессине, быть ввергнутыми в разруху и хаос. Это сотрясение почвы по своему нынешнему обычаю я принял как данность, которую будущее разъяснит, если того пожелает. В мою подкорку, уроженца и жителя сейсмически спокойного города, не заложен страх перед землетрясением. Мой город слегка тряхнуло лишь один раз. Дата мне запомнилась навсегда: на другой день после смерти моей мамы. В ту пору я был строгим реалистом и атеистом, но мне было трудно считать это простым совпадением.

Подземный толчок оказался единственным, вслед за ним наступила пронзительная тишь, затем исполнившаяся природными звуками и тихими шелестами. Вновь смирившаяся природа будто смущенно извинялась за свое недавнее буйство. Когда уже свечерело, я с неохотой провел необходимые гигиенические процедуры – наспех омылся в ручье и там же выстирал свой все ветшающий балахон из киношного реквизита, на удивление прочный, словно даже вечный, с которым я сжился, коль не сказать сросся: он стал частью меня, необходимой приметой моего внешнего облика, едва ль не моей второй кожей. Лишись его – и миру предстанет моя неприглядная нагота, способная вызвать либо жалость у особо чувствительных, коих на земле не так уж и много, либо же омерзенье у человеческого большинства, пристрастного к каким ни на есть покровам и чурающимся не только обнаженных истин, но даже и голой, ничем не прикрытой правды, а обнаженную плоть ценят лишь, если та привлекательна и соблазнительна, – то есть чураются собственной же своей биологии. Спрятать от мира свою наготу – больше не стыдливость, а милосердие. Но и в другом наряде я уже не могу себя представить, а ведь когда-то сменил их множество, соответственно ролям, которые довелось сыграть на жизненных подмостках. Как-то записал, что терпеть не могу театрального лицедейства, в прямом смысле театрального, притом что в жизни бывал очень даже успешным лицедеем. По крайней мере, не без доли эксгибиционизма, как положено артисту, соответственно, и чутья на притаившегося вуайера, – даже теперь иногда подозреваю его тайное присутствие средь кажущегося безлюдья. И уж конечно, неизбывно всевидящее око, от чьего пригляда с высот нам вовек не избавиться, как ни старайся.

Но с некоторых пор такие простейшие, притом неизбежные обряды, как необходимость питаться и соблюдать минимальную гигиену, стали меня тяготить, будто нечто излишнее, принудительное, последний ошметок мне опостылевшего быта. Надо признать, я здесь совсем одичал: зарос бородой, иногда забывая ее привести в более-менее цивилизованный вид. Теперь я наверняка напоминал не отшельника, а, скорей, какого-то лешего. Тут они, правда, не водятся, – в давние времена водились сатиры, но те, говорят, похотливы. Во мне ж теперь ни грамма похоти, даже сам удивляюсь. Но, честно говоря, даже в молодости, не был похотлив, разве что любопытен, а теперь грубые страсти меня тем более не тревожат.

День, начавшийся тревожным набатом, закончился, как бывало всегда. Стоя над кручей, я будто на себя водрузил звездное небо, встретив сестрицу Ночь искренним, сколь получилось, распевным словом, пожалуй, чересчур искренним и простодушным, чтобы стать поэзией (ибо, кроме этого, не имело никаких достоинств), но все ж недостаточно, чтоб сделаться молитвой, разве что личной, надеюсь, негорделивой мольбой.

Запись № 7

Нежданно пришла зима, как-то разом, единым махом. Я будто упустил сквозь пальцы и остаток лета, и целиком осень, возможно осень мирозданья, которая в этот раз изрядно затянулась. Обыкновенно, межсезонье тут бывает кратким, природа обычно не ведает колебаний, избегает полутонов, как и натуральны здешние цвета, почти без оттенков. Зимы тут, как правило, бесснежные, но земля за ночь покрывается белой изморозью, а долину по утрам застилает тяжелый от влаги туман. Здесь не бывает такой стужи, чтоб сковать льдом соседний ручей, но вода теряет резвость, тяжелеет, делается ленива, – уже не бурлит, не стремит, не журчит, не лепечет, а временами басовито попукивает, выбулькивая из себя мутные пузыри.

Зима неуютное время, но я на них прежде не сетовал, наоборот, относился почти братски: природа, оскудевшая, расточенная, зато до конца искренняя, ибо лишена летних соблазнительных прикрас, находит отклик в моей аскетичной душе, к тому ж все-таки служила некоторым для меня испытанием. Зимой требовалась особая чуткость, чтоб оценить ее правду и красоту, теперь лишенную прежних красот. Окрестный ландшафт приобретал иную, чем летом, суровую, сумеречную красоту. Я всегда был нечувствителен к холоду. Говорят, это признак шизофрении, но я уверен, что не страдаю ни одним из обычных для человека душевных расстройств, а, наоборот, вижу реальность именно как она есть, соответственно, понятное дело, в непривычном для других ракурсе, что говорит о моей, – по крайней мере, так мне хочется думать, – гармонии с миром, нашим с ним едва ль не полном взаимосогласии. Но данная стойкость была и очевидным признаком невзыскательности моего тела. Однако случалось, что зимние холода выстужали не тело, а самое душу, ее склоняя к упадку. Тогда я славил уже не Солнце, тем более не Луну, а, запалив костер из здешних колючих кустарников, слагал гимны своему побратиму Огню, дающему тепло, необходимое не только плоти, но равно и отогревающему душу.

Нельзя сказать, чтоб я слишком остро переживал недавние зимы. Умел как-то внутренне скукожиться, скрючиться, закуклиться, сосредоточиться в самом себе, а затем, внутренне собравшись, так же лихо перемахнуть сезон холодов, как нынче здешняя природа миновала осень. Казалось, что я, будто фокусник, умею одним только страстным желанием переупрямить будто бы неотвратимое упорство времен года. Конечно, бывало и голодно. Словно белка я припасал на зиму сушеные грибы, ягоды, горьковатые лесные орехи. Но, коль весна медлила, приходилось питаться только промерзшими оливками, их согревая во рту, твердыми и безвкусными. Случалось мне отощать настолько, что сквозь живот прощупывался любой позвонок. Притом смерть от голода не пугала. Знал, что она не худшая, не самая мучительная – слыхал, тебя попросту обволакивает сон, ласково погружая в