Мечта о Французике - Александр Давидович Давыдов

дорогам. Им не противлюсь, всегда ведь проложенным не бесцельно, – куда-нибудь да приводят: бывает, в городок, бывает, в селенье. К людям я не стремлюсь, но и не избегаю людских скоплений. Я от них отделён и отделен: смотрю со стороны и сам тут посторонний. Знаю, что прозвали меня Страньеро паццо, то ль это значит Сумасшедший иностранец, то ль Безумный странник (в этом смачном паццо, пожалуй, даже через два «ц» звучит нечто придурочное), и лишь изредка кто-то назовет Французиком. Нисколько не обидно, именно так и есть на обыденный взгляд. И все ж я, будучи несомненным паццо, сохранил некоторый интерес к переменчивой жизни, иногда не прочь подловить врасплох торопливую современность. Так перебираю один за другим окрестные городки, которые легко перепутать, – все ведь, как не единожды писал в своих тетрадках, уютно архаичны и почти на одно лицо, по крайней мере, на не слишком пристальный взгляд. Впрочем, как тоже оговорил, я больше ловлю города на слух, но и мелодия была сходна. Только один отличался от всех своим особенным гудом и звоном, странной музыкой вне нотного ряда, именно тот, что скопил вековечную легенду. Однако с тех давних времен, когда для меня существовали времена (иногда мне кажется, что в своем внутреннем уединенье я мог задуматься иль замечтаться на много десятилетий, – так сделался нетороплив, уже не подгоняемый веком), туда меня ни разу не приводил наудачу выбранный путь. Это и хорошо: слишком сильное я там испытал чувство. Не стоит мне возвращаться к развилке, поскольку убеждался не раз: навещать прошлое все равно что расчесывать подсохшую болячку. Может раскровениться, а то и вовсе оно возьмет в плен, никуда не отпустит.

Остальные ж городки для меня слились в единый образ: черепичные крыши; горделивые храмы, столь несоразмерные скромным площади и населению этих, надо признать, урбанистических шедевров, что кажется, городки веками больше росли ввысь, чем вширь; древние напластования там и сям, пробивающие асфальт и городскую брусчатку, – не так зрительно, как по смыслу. Однако нельзя сказать, что городки остаются неизменными. Помню, каким я застал когда-то этот выпавший из истории, самодостаточный, патриархальный, довольно-таки уютный мирок, который называл своим парадизом. Разумеется, за минувшие года, а может, столетия, там произошли перемены. По крайней мере, внешние, что, однако, не всегда свидетельствуют об измененьях глубинных. Ну да, зримый накат техногена – телевизионные тарелки теперь буквально усыпали готические фасады, прохожие что-то лопочут в мобильники, будто разговаривают сами с собой, что в моем детстве делали только безумные.

Городки становятся всё многолюдней и многоцветней, – в туристический сезон местные жители почти растворяются средь нахлынувших со всего мира пришельцах. Могло показаться, это новое нашествие варваров, к которым здешний край издавна привычен, хотя в этот раз добродушных и в некотором роде любознательных, притом норовящих на любой стенке оставить истинно варварский след своего краткого набега. Кажется, это и зовут процветанием. А почему б и нет? В сезон город будто отряхивает свои многовековые, застоявшиеся грезы, действительно расцветает жизнью, хотя б к ней возвращенный чужим любопытством. Другой вопрос, не ложный ли это расцвет, настоящая ли жизнь? Для местных обитателей интерес, разумеется, лестный: подтверждает, что привычный для них город – вечная ценность, драгоценен и целиком, и в каждой своей мелочи, по сути, музей, хранящий всегда строгий и назидательный эстетический идеал. Но ведь тогда, выходит, его обитатели не более чем случайная поросль, в лучшем случае, его хранители.

Однако за этой общей беспечностью, мне всегда чудится тревога. Городки вроде б исполнены радости, но подобной радости солдата-срочника в увольнительной или даже самоволке – то есть в кратком увольненье от жизни. К текущей политике я давно потерял интерес, как к не чересчур важной, хоть и слишком навязчивой частности; бывает, яростному, но все ж в целом напрасному бурленью самой поверхности бытия. Но хрупок мир: даже частность этой частности способна и вовсе его погубить, испепелить дотла, что вряд ли предотвратит, как проникновеннейшее, задушевное слово, так и самый, казалось, вдохновляющий пример.

Кстати, вот какую я еще отметил перемену: здешние свалки становятся все обильней. То ль это говорит о росте благосостояния, то ль об ухудшении работы санитарных служб. Да, могу признаться, что, как и подобает бомжу, я обшариваю городские свалки в поисках вещиц, полезных для моего примитивного быта. Иногда попадаются и газеты, неважно какой древности, коль для меня теперь год-другой и даже десятилетье туда-сюда все та же замешкавшаяся современность. Читать их я неспособен, но о том не жалею. Вряд ли они содержат какие-то важные новости: реклама, скандалы, остальное – мне безразличная политика. Где политика, там и война. Слова guerra, conflitto понятны и не знающим местного языка. Как и terrorismo. Война… война… там и сям война… террор взбесившихся маргиналов… разговоры, переговоры, дебаты и взаимные обвинения. Но в целом-то ничего особенного, обыкновенная людская жестокость, всегда неразумное, но лучше или хуже мотивированное зверство, – случались времена и куда как жестче, но тут все же чувствуется некая финальность. Впрочем, и это отнюдь не впервые: конца света человечество ожидало не раз и когда-нибудь дождется, хотя до сих пор оно проявляло удивительную, просто кошачью, живучесть. Ошалевшую политику не обуздать политикой же. И уж экономикой тем более, – это говорю не с панталыку: некогда круто проварившись в экономике, на собственной шкуре ее изучил от и до, так что точно знаю ее пределы. Узкие, надо сказать, совсем узенькие. Взять личный аспект. Что судьбоносного купишь за деньги? Понятное дело, ни бессмертия, ни райского блаженства, ни душевного покоя, ни даже любви или, допустим, дружбы. Даже и здоровья, – из собственного опыта, к тому ж со своим незаконченным медицинским образованием, хорошо знаю, какие нынешние врачи шарлатаны и обиралы. Ну, чуть комфорта, это конечно. Но, в общем-то, практическая, так сказать, экономика – больше игра не до конца повзрослевших детишек. Способ померяться членами, как мы когда-то делали в школьном сортире, выясняя кто из нас круче всех.

Я оставил мир накануне его, казалось, уже вызревавшего будущего, это, получается, оно и есть? Если так, то вовсе не мое. Будущее должно или пугать, или манить, а способно ли это равнодушное, что ль, кисловатое, однако всепроникающее зло? Коль это и впрямь будущее, то какого-то дурного отсчета, если ж современность, то ущербная, поскольку, увы, не отмечена гением современности, – так и не дождался мир рожденья пророка, чтоб тот смог оттереть до блеска, до самой их сути, нами скопом замызганные истины, и теперь думаю – дождется ль когда-нибудь? Современность без своего гения наверняка и вовсе не заслуживает наименования современности,