Мечта о Французике - Александр Давидович Давыдов

их временами полагал жестокими, но в результате понял их мудрость: можно сказать, что моя собственная, наконец созревшая мудрость нашла в них надежную опору, убедившись не раз, сколь незыблемо прочна эта основа вселенского существования.) Я не сетовал на свою подступавшую немощь, мне и в голову не приходило выпрашивать у Провидения, как его ни назови, жизненных сил, считая недостойным тревожить небеса мелочным нытьем, уже получив дар, щедрей некуда. В этом я вижу своего рода добросовестность, что ли, внутреннюю опрятность или, скажем, смирение. Да у меня ведь и не осталось мелких повседневных нужд, к чему ж попрошайничать?

Я разучился жалеть себя, поскольку для этого одного лишь себя мало, должен присутствовать или хотя бы предполагаться другой, способный тебя наделить этим истинно материнским чувством. Изживший до конца свою жизнь, претерпевший смерть, я, придет время, тихо угасну, сам того не заметив. Это будет не трагедия, даже не драма, а событие и для меня самого заурядное, нисколько не траурное, тем более незаметное для мира, которому я и вообще незаметен. Мое до конца умершее тело наверняка не оставят непогребенным, но похоронят, как безвестного бродягу, без помпы, фальшивых слов и фальшивящего оркестра. Именно этого я себе и желаю.

Но пока что моя плоть сколь бы ни была истраченной, все же требует личной гигиены, что отчасти обременительно, поскольку отвлекает от бескорыстного созерцания и запечатления неторопливо рождающегося мифа в окрестном пейзаже. Но, деликатно уважая чужую брезгливость, я омываюсь хоть раз в неделю в соседнем ледяном ручье. По одной из легенд Французик был безразличен к чистоте телесной, может, он и вовсе не мылся, чтоб по случайности не погубить даже какую-нибудь мелкую вошь, которая тоже ведь божье созданье. Но куда мне до него, столь трепетно лелеявшего все живое? Мой-то миф все же, знаю, иного качества, подчас похожий на не слишком удачный перепев. Даже допускаю, что мои нынешние гармония чувств и умиротворенье мысли эгоистичны, но это все-таки лучше, чем обременять землю очередной громокипящей проповедью, учитывая, что все слова нынче обесценены, именно что перепеты многократно, то есть и гроша медного не стоят. Да и уж мы-то все хорошо знаем, чем обернулись самые благие намерения, казавшиеся великими свершенья, самая вдохновенная, идущая от души иль даже и свыше проповедь.

Уж не буду гадать, чьей волей наш мир неудачник. Но как это поправить? Пророки настоящего, прошлого, как уверен, и будущего, не излечив болезнь, лишь изменили и еще изменят не раз ее протекание, то есть одну форму безумия заменят другой, глядишь, еще и опасней. Да и что накопило человечество за века своих мук и прозрений? Горстку простых истин, истертых до общих мест. Их освежить, оттереть до блеска, и верно, под силу только пророку. Но и всем вместе взятым пророкам так ведь и не удалось до конца вдолбить человечеству даже простейшие, вроде б самоочевидные, десять правил. Слава их самозабвенному подвигу, любому хоть сколько-нибудь плодотворному усилию, но все ими вскрытые полыньи духа непременно порастут предательством – вот что мне открыла моя поздняя мудрость. Так не лучше ль существовать неприметно? Тем более у меня и нет богатств, чтоб ими поделиться. Могу лишь поделиться нехватками, что, может быть, и ценнее, но такой дар покажется любому сомнительным. Я не призван к подвигу, лишь незнамо за что награжден правом неучастия. Себя вижу действительно чем-то вроде прорехи в этом мире, исполненном смыслами, вперемешку истинными и ложными, каковое разделенье мне, подчас, кажется условным. Нет, вовсе не колодцем в пустыне, полным живительной воды, а, скорей уж, самой пустыней иль одним из ее миражей.

От меня далеко отошла гневливая современность, а прошлое осталось лишь в двух блокнотиках, исписанных моим до отвращенья корявым почерком, в котором знакомый графолог еще в давние годы прозрел страх смерти, себялюбие, неутоленные амбиции напополам с некоторой оригинальностью мнений. Их я не утопил и не сжег, как собирался: чем храниться в душе, пускай лучше прошлое останется на бумаге. Вряд ли когда-нибудь их раскрою, к ним испытывая коль не страх, то все же опаску ибо, как всегда замечал, забытое иль полузабытое не остается прежним, там начинают роиться химеры, как заводятся привидения в долго пустующих домах, а бесы резвятся в заброшенных храмах.

Я себя считал потенциальным архитектором, памятуя о целых городах, что возводил в точнейших подробностях мой прихотливый сновидческий гений: уже писал, что мои сны часто бывали какими-то вдохновенными урбанистическими фантазиями, причем не в смутных образах, а, если можно сказать, выстроенными плотно и достоверно в каждой своей детали. Но теперь я живу средь природы, с нею почти нераздельно. Потенциальный гений архитектуры, я себе устроил жилье минимальное, скорей даже символическое, бедней бедного. Не храм, конечно, не часовню, даже, в общем-то, и не скит, а просто шалашик из ветвей, ничем не украшенный ни внутри, ни снаружи, кроме как букетами полевых цветов, которые, вскоре теряя цвет, долго хранят летний медвяный запах. Он расположен на взгорке, откуда видна вся долина, чуткая к свету, оттого не скучная, разнообразная в зависимости от погоды, времени суток и, разумеется, времен года. Это жилье без уюта, в чем я теперь не нуждаюсь, открытое любым сквознякам, как ни заделывай щели. Однако тут для меня не лишь точка обзора, но отсчета, пункт зеро, откуда начинаются все расстояния. И над моим условным жилищем подобьем неусыпного рока нависает скала, всегда грозящая камнепадом. (В этом смысле здешние горки вряд ли так безобидны, как они видятся, иначе зачем бы их опутывать металлическими сетками, тем защитив проезжие дороги.) Сам не знаю, почему я выбрал именно это место, нечто подсказало – и всё тут. Да, жилье без уюта, но уютна для меня вся округа, и здешние звуки стали мне так же милы и привычны, как прежде звучанья родного дома: потрескивание рассохшихся половиц, шелест отклеивающихся обоев, ласковое шуршание запечных тараканов – все вместе рождавшие чувство защищенности от опасного мира.

Подчас мне кажется, что сроднившись с природным миром, я теперь смог бы договориться и со зверьем, пожалуй, сумел бы даже укротить волка-людоеда, которые тут, как известно, отзывчивы к людским вежливости и добросердечию. Однако и чучело последнего уже наверняка съела моль в краеведческом музее. Да и вообще животные здесь повывелись, кроме разве что белок, мельтешащих среди ветвей, да еще сыто, утробно квакающих лягушек, мне напевавших колыбельные. Зато насекомых летом даже и с переизбытком: днем так и зудит противная мошкара, зато в сумерках голосистые цикады подают чуть тревожную весть из здешнего разнотравья. Этот звук мне