День начинается - Алексей Тимофеевич Черкасов

И что человек этот не может быть убит, потому что никогда не находили бирюзы на убитом. Да, много, очень много легенд вокруг этого камня! Видите, какой у него мягкий свет? Кажется, так и проникает в сердце… – И чему-то улыбаясь, сжал руку Юлии. – Бирюза – это камень любви.

– Это камень любви? – переспросила Юлия.

– Камень любви, – ответил он.

– Почему?.. Зачем же вы дарите его мне? – спросила она. – Нет, не надо.

Григорий насупился и закурил папиросу. Он стоял, прислонившись к изразцовой печи, и смотрел себе под ноги на ковер.

За ставнями шумел ветер.

– Что вы так переменились? – удивилась Юлия.

– Думаю вот, – сумрачно проговорил Григорий. – Что-то я не понимаю Федора. За все это время он побывал у нас два раза, и то как-то мельком, мимоходом. Придет, помолчит и уйдет. Таким я его впервые вижу, – и посмотрел в лицо Юлии вопросительным взглядом. – Вы его встречали?

Юлия смутилась, опустив голову, отошла от стола и присела на подлокотник дивана.

– Я его встречала, – ответила она и вдруг спросила: – Вы помните, спрашивали у меня про рисунок неизвестного лейтенанта?

– Помню. А что?

– Этот лейтенант – Федор Митрофанович.

– Федор?! Вы знали Федора? Там еще, в Ленинграде?

– Нет, нет. Я ничего не знала.

И Юлия рассказала, как мартовской ночью 1943 года с группой комсомольцев, дежуривших на Невском, она возвращалась домой, шла и падала от изнеможения; у нее сосало под ложечкой, шумело в голове и перед глазами качалась земля и уплывала из-под ног; потом шла одна до Дворцового моста и натолкнулась на раненого лейтенанта флота…

– Он ли это был? – усомнился Григорий.

– Он, он…

– Странно. Очень странно! – покачал головой Григорий.

– Так вот получилось… Мне даже не верится, но это так. А что же вы хмуритесь? Устали, да? Так поздно… Пятый час. Когда же вы выспитесь? А все я виновата. Спокойной ночи, Григорий Митрофанович.

Мягкий, задумчивый взгляд Григория проводил Юлию до двери.

И долго еще в эту ночь он думал о Юлии, о Федоре, о любви и уснул, когда уже за окном забрезжил рассвет.

2

Самолет, с оглушительным гулом рассекая двумя пропеллерами воздух, покачиваясь, шел в сырую мглу, на север. Под ним чешуйчато-серебряной змеей извивался могучий Енисей, скованный толстыми льдами.

Григорий, в черном добротном полушубке под ремнем, в пыжиковой шапке и оленьих мокасинах, сидел на жесткой лавке подле окна на правом борту самолета и, пригибаясь, смотрел в квадратное окно на хмурое земное безлюдье. Все снег, и лед, и лес! И редко-редко где-нибудь у берега вьется дымок деревушки или заимки.

Напротив Григория на каком-то деревянном ящике придремывал Трофим Кузьмич Рябов, знаток тайги и верный проводник Григория во всех его экспедициях. Иногда, когда самолет вдруг резко падал вниз, Трофим Кузьмич вздрагивал, поднимал голову и, ворча себе под нос, ругал кого-то и опять дремал, пряча рыжую бороду в воротник бараньего дубленого полушубка. В его ногах лежал искристо-черный маньчжурский волкодав Муравьева.

Геологи Анна Нельская и Яков Ярморов занимали укромный уголок возле радиорубки. Анна – круглая, осанистая, вздернув крылатые брови над чуть выпуклыми карими глазами, говорила что-то Ярморову. Иногда она громко хохотала, открывая рот, полный золотых зубов. Анна – украинка. И разговаривала с той веселостью и бойкостью, с какой говорят украинцы. Ярморов слушал ее и молча улыбался.

– Глянь, это что? – спросила Анна, указывая в окно на что-то черное, дымящееся на середине Енисея.

Яков повернулся и, опираясь на плечо Анны, стал смотреть в окно. Кто-то из пассажиров громко сказал, что на реке, должно быть, горит самолет, потерпевший вчера здесь аварию.

– Да тут не было аварии, – возразил другой. – Это горит… Черт его знает, что горит! Солома не солома, а так что-то…

Яков рассмеялся и, склонившись к уху Анны, прошептал:

– Скорее бы на лыжи!.. Не люблю парить в воздухе, я не птица. А Григорий сердит что-то. Как ты думаешь, почему?

Анна взглянула на Григория и, улыбаясь, ответила:

– Що ночь зробит, то день покаже.

– Как это понимать? – спросил Ярморов.

– Или ты не розумиешь? – И золотые зубы Анны заблестели в чарующей улыбке. – А то видно всем, чего ты не видишь. Ржа съедает железо, а печаль – сердце. А причиною всему – она!

– Кто?

– Она! Та художница. Ты ж видел ее и говорил мне, що лучше ее нет никого, – и так посмотрела своими карими глазами в лицо Якова, что он отвернулся, достал книгу и углубился в чтение.

Григорий понял, что Анна с Яковом говорили о нем, говорили о его любви к Юлии. И ему стало неприятно. А тут еще сосед надоедает со своими расспросами: куда едут геологи? Зачем едут? Что будут искать в этом пустынном краю?

– Вы все-таки скажите, что будете искать в такой глухомани? – громко спрашивал Григория толстый человек в черной бекеше нараспашку.

Этот человек ехал куда-то на север по торговым делам. Его квадратное лицо с двойным подбородком, мешки под бесцветными водянистыми глазами и брезгливо сжатые губы были неприятны Григорию.

– Вот я вам скажу, – продолжал незнакомец, – я, например, еду как инспектор в отдаленные точки наших торговых глубинок. И будьте уверены, встряхну!.. А вы? Что вы тут найдете в этом нечеловеческом безлюдье, а?

Григорий насупился.

– Что найдем? – переспросил он. – Полосатую зебру найдем! И вам покажем, – и опять отвернулся к окну.

Незнакомец поморщился, отодвинулся от Григория и больше не возобновлял разговора.

Миновали Чолские пороги. Григорий узнал это место по крутым берегам и по дымящимся полыньям никогда не замерзающей здесь реки. И опять вспомнилась Юлия… Ее обледенелые чесанки, мокрые ноги и ее виноватая улыбка напроказившей девчонки. И все то, что произошло вчера, мучительно сдавило сердце.

Григорий хотел закурить, но, вспомнив, что в самолете курить нельзя, посмотрел на тонкий цинковый трос, протянутый вдоль фюзеляжа под потолком, и отвернулся к окну.

– Стрелка!.. Стрелка!.. – крикнул Ярморов. Самолет круто пошел вниз, резко выровнялся и, подобно орлу, стал выписывать круги над урочищем в слиянии двух рек, называемом Стрелкой.

3

…Вечер. Сизая дымка. Трофим Рябов на широких охотничьих лыжах идет впереди. За его спиной поблескивает вороненой сталью ружье. За Трофимом идут в ряд Анна, все так же громко разговаривающая и смеющаяся, и Яков Ярморов. Григорий скользит на лыжах позади всех. Движения его плавные, уверенные и сильные. Теперь все его помыслы направлены к одной цели с той упрямой, непреклонной силой, на пути которой нет преград. Найти железо!.. Железо!.. Железо!..

– В тайгу идем? – спросила Анна.

– Я думаю, – ответил Яков. – Только надо бы договориться с Григорием. Не будем