Светлолунный сад - Каролина Карловна Павлова

class="v">Жизни жгучие страданья

Обратят в богатый плод.

Так иди ж по приговору,

Только верою сильна,

Не надеясь на опору,

Беззащитна и одна.

Не тревожь преступно неба,

Заглуши свои мечты

И насущного лишь хлеба

Смей просить у бога ты».

10

На другой день, в осьмом часу вечера, блистал в темнеющих сумерках великолепно освещенный и убранный дом Веры Владимировны. Народ толпился на Тверском бульваре напротив сияющих окон и, как обыкновенно, любовался добродушно надменной пышностью и недоступным счастьем богачей. В роскошном кабинете, перед огромным зеркалом, озаренным ярким светом канделябров, Цецилия, окруженная своими молодыми подругами, надевала то прекрасное, торжественное платье, о котором мечтали все эти милые головки, которого призрак так пленительно и упорно восстает в девственных грезах и в которое облачиться еще не отчаивалась даже и бедная Надежда Ивановна, суетившаяся около невесты.

И невеста была невыразимо прелестна в этой брачной одежде, с этим чудесным вуалем, прозрачно спадающим на ее юные плечи, с этими белыми померанцевыми цветами, дрожащими ярко в черноте ее кудрей, с этими искрометными алмазами, с этим бледным лицом, с этими задумчивыми глазами.

Цецилия находилась в нервном расстройстве, естественном в подобную минуту, и не могла понять своих внутренних, таинственных движений. Ей порою сдавалось, что она во сне, что ее не в самом деле везут в церковь венчаться, и спрашивала себя: как же это все сделалось так скоро? как же это она идет замуж за Дмитрия?

Наряд был окончен. Ей подали еще один богатый браслет, подаренный женихом; она протянула руку, чтоб ей его надели, и, смотря рассеянным взором, как Ольга смыкала замок, прошептала в глубокой думе:

Так иди ж по приговору,

Беззащитна и одна…

– Что ты говоришь? – спросила Ольга, взглядывая на нее с удивлением.

– Не знаю, – отвечала Цецилия, – это какая-то песня, которая у меня вертится на уме. Не могу припомнить, где я ее слышала.

– Какой вздор! – сказала Ольга. – Ступай, ты готова; надевай перчатки, уже пора.

Через час потом близ Арбатских ворот, у богатого прихода Николы Явленного, уставились длинным рядом нарядные экипажи; церковь сияла огнями; в ней теснилось аристократическое общество, а в дверях плебейская толпа зевала на свадьбу и толкалась ревностно, стараясь увидать издали прекрасную чету.

Бледная Цецилия стояла с тихо наклоненной головою под тяжелым венцом, которого бремя, может быть символическое, она будто чувствовала на молодом челе. Ее члены слегка дрожали, и два-три раза взор ее взлетал трепетно вдоль иконостаса до верху купола, где сквозь высокое окно чернело ненастное небо.

Между зрителями близ дверей шли полушепотом обыкновенные толки и замечания, вопросы и ответы.

– Что же она такая суриозная? разве нехотя идет?

– Нет, по любви.

– Каковы бриллианты!

– А что он-то, богат?

– Говорят, беден.

– Зато хорош собой.

– Помилуй, – сказал Ильичеву один приятель, стоящий с ним в углу церкви, – как это она прославилась красавицей? совсем не хороша; бледна, как мертвая.

– Она больна нервами, – отвечал Ильичев.

– Тьфу! – продолжал тот, – эти нервные жены наказание божие! Он с ней не рад будет жизни.

– Вылечит, – сказал хладнокровно Ильичев.

Торжественный обряд кончился; родные, друзья и знакомые обступили молодых с поздравлениями, провожая их к паперти. У выхода князь Виктор подошел к Валицкой со своим чопорным, едва заметным поклоном.

– Нет ли у вас препоручений в Париж? – сказал он ей небрежно. – Я завтра отправляюсь туда.

– Как?.. – спросила испуганная Наталья Афанасьевна, – вы едете?.. я надеюсь, ненадолго?

– Не знаю! – отвечал князь. – Вероятно, надолго.

Наталья Афанасьевна нашла силу почти улыбнуться и проговорить несколько слов, в которых заключалось, не совсем ясно, желание счастливого пути. Князь опять слегка поклонился и исчез со всеми ее прекрасными надеждами.

Из чего же она, бедная, так усердно старалась и так искусно сосватала Цецилию с Ивачинским? Все ее уменье было напрасно; весь ее труд пропадал даром…

Она закусила губы и пошла вслед за другими.

Вера Владимировна на паперти утирала глаза, полные радостных слез.

Подавали экипажи, раздавался грохот колес, топот коней, визг форейторов, крики кучеров и лакеев – вся громкая тревога разъезда. Народ расходился, в церкви гасили огни.

Скоро потом она стояла на опустелой, широкой улице темная и немая. Над нею проходили медленно тяжелые, грозящие тучи и неслися неведомо куда.

 –

Взяла свое взлелеянная дума,

Нашла язык, в мир внешний перешла;

Давно жила среди людского шума

Она во мне, свободна и светла.

И долго я в душе ее умела

Безмолвною сберечь себе одной,

И на свое гляжу теперь я дело

С невольною и странною тоской.

И мне потом на ум приходит снова,

Что жизнь встречать иначе мне пора,

Что грезы – ложь, что бесполезно слово,

Что звук и стих – ничтожная игра.

Последняя, быть может, песня эта:

Скорей годов уносятся мечты!

Признать и мне ль власть суетную света?

Забыть и мне ль служенье красоты?

Мне глубь души согревшая впервые,

Простишься ль ты, поэзия, со мной?

Покину ль вас, о веры молодые?

Найду ли я бессмысленный покой?

Познав земли восторги и печали,

Свои прожив тревожные лета,

Скажу ли я, что многие сказали:

Всё бред пустой! всё грустная тщета!

Слабеет дух, и до меты далеко.

Безумная надежда прежних дней

Чуть помнится, и глас самоупрека

В моей груди всё громче и грозней.

Меня томит бессильное исканье,

Вопросами я тяжкими полна.

Одно лишь есть в душе моей сознанье,

Одна лишь мочь, и не умрет она!..

Так пусть грозит грядущее утратой

И с каждым днем редеют сердца сны;

Пусть поплачусь я горестною платой

За светлые дары моей весны;

Пусть брошу я, средь жизненного моря,

За кладом клад на бурной глуби дно:

Блажен и тот, кто мог, с грозою споря,

Себе спасти сокровище одно.

Между 1844 и 1847

Фантасмагории

Vorbei! Vorbei![62]

(Goethe. «Faust»)

1

Карета катилась быстро по плоской дороге; в карете