Стихия огня (Иль-Рьен - 1) - Марта Уэллс

Томас отметил эту торопливую смену темы. Оставалось гадать, почему она решила столько сказать ему. Он спросил:

— Не пожалеет для нас? Когда же это вы оказались одной из нас?

Каде отвернулась от окна и направилась было прочь, однако остановилась после своих первых шагов.

— Ты помнишь меня? — спросила она.

Близость ли эта здесь, в полночной тени, перед ликом смерти, налетающей с севера была причиной тому, или же он просто приспособился к ее манере выражаться, но Томас понял, что именно хотела сказать Каде. Он ответил:

— Не то, как ты выглядела… не совсем. И не очень отчетливо.

— А я помню тебя.

Он не ответил. Молчание затянулось, и Каде растворилась в тенях.

Томас отвернулся от окна, постоял, спустился по лестнице и снова направился в хранилище карт. Погода была еще одним предметом для беспокойства, еще одним фактором в числе прочих, учитываемых в расчетах. Во всяком случае, мороз предотвращает мор, который может начаться от непогребенных покойников и в восточной части дворца, и во всем городе.

Приблизившись к открытой двери нужного помещения, Томас заметил в свете очага силуэт длинного балахона. Там кто-то находился, и Томас остановился в дверях, ощущая необъяснимый морозец, не связанный с непогодой.

Однако вспыхнувшее в очаге полено открыло, что перед ним всего лишь Гален Дубелл; доктор грел руки у огня, согбенные плечи ежились под тяжелым балахоном.

Войдя в комнату, Томас произнес:

— Что-то вы рано поднялись, доктор.

Чародей поглядел на него и улыбнулся:

— Для моих старых костей погода, пожалуй, чуточку холодновата. — Он крякнул, потирая руки. — Утром я постараюсь что-нибудь придумать против нее. Вы, конечно, понимаете, что она не имеет естественного происхождения.

— Каде мне уже сказала. — Томас зажег свечи в лампах лучиной из камина и принялся перебирать сложенные на столе карты, разыскивая схему городских стен и надежных тропинок через заливные луга. Но вместо них обнаружил внизу стопку переведенных бумаг из Бишры. Их прислали как раз перед нападением, и капитан так и не получил еще возможности ознакомиться с документами.

Дубелл занял то самое кресло у очага, в котором несколько часов назад располагался командир Вивэн.

— Должен признаться, Каде уже не та самая девушка, которую я учил, проронил он.

Опустившись на скамью, Томас без особого интереса листал документы.

— Надеюсь на это, — ответил он. Перечень вопросов и ответов во многом подтверждал слова монаха: Грандье отказался назвать сообщников, что наверняка дорого обошлось ему. С точки зрения Томаса, инквизиция обнаружила нездоровый интерес к его сексуальным отношениям с демонами.

После долгого молчания Дубелл промолвил:

— Я все не могу понять мотивы ее поступков.

Томас поднял глаза. Лицо чародея выдавало легкое недоумение.

— Едва ли здесь кроется что-нибудь сложное. Она так и не уладила взаимоотношений с Равенной и Роландом.

Томас был моложе Каде, когда ему пришлось выдержать сокрушительное и окончательное столкновение с отцом; речь шла о его отъезде ко двору, чтобы стать соискателем должности капитана, которая позволяла молодому человеку законным образом навсегда отказаться от собственной семьи. Потребность уладить старые раздоры и ссоры оказалась слишком сильной, а его соответствующие попытки привели к столь же скверному итогу, на который, похоже, была обречена Каде.

— Быть может, вы правы. — Дубелл казался отнюдь не убежденным.

Томас перевернул последнюю страницу записи самого процесса и обратился к следующему, исписанному плотным почерком документу. Сверху было помечено, что на бумаге этой записано признание, сделанное Грандье бишранскому священнику во время допроса.

Томас пропустил большую часть страницы, отведенную неубедительному обоснованию нарушения тайны исповеди, далее же было написано:

«…и он признался мне вполне откровенно. Он не общался с тьмой или, во всяком случае, с Самим Злом, как мы понимаем его. Он имел дело с различными аспектами фейри, предлагавшими ему власть за пределами возможностей волшебства смертных в обмен на души людей, которые они регулярно обязаны поставлять Аду, чтобы сохранить свое лишенное души бессмертие. Он отказался принять эти предложения, однако наше дурное обращение с ним (я только повторяю его слова) заставило его передумать. Ему предлагали умение быстро путешествовать и летать, он же просил способности изменять физическое обличье, какой не обладает ни один чародей из всех рожденных людьми. Дар этот причинил бы ему великую боль, и, приняв его, он никогда не мог бы вернуться в свое собственное тело или другое, прежде принятое и отвергнутое им; кроме того, он не мог уподобить себя живому человеку. Чтобы принять его внешность, нужно сперва уничтожить оригинал и только потом принять его облик…»

«…и только потом принять его облик». Томас понял, что вытирает внезапно вспотевшие ладони о брючины. К этому бишранскому документу, вне сомнения, прикоснулась сама истина. Изложение было чересчур реалистичным, чтобы его мог сфабриковать бишранский священник, привыкший усматривать прикосновение зла в каждой грудной лихорадке, умевший видеть в магии только своего смертного врага. Это верно: так он сказал им после того, как инквизиторы довели его до безумия своими пытками и обвинениями… Томас посмотрел на Галена Дубелла.

Чародей сидел абсолютно спокойно и задумчиво наблюдал за капитаном гвардейцев королевы. Он более не дрожал от холода.

— И какое же открытие вы, капитан, сделали, прочитав эту бумагу?

— Ничего особенного. Просто депеша от Портье. — Шпага его осталась у очага шагах в четырех. Томас начал вставать.

— А я так не считаю.

В негромком возражении не было гнева, однако Томас остановился. Каким-то образом он выдал себя, но Дубелл всегда обнаруживал умение догадываться о чужих мыслях. «Я не могу сейчас позволить ему убить меня. Если он сожжет эти бумаги и уйдет отсюда, о его истинной природе все узнают чересчур поздно. Если не слишком поздно уже сейчас».

Старый волшебник сказал:

— Должно быть, время для маскарада закончилось. По-моему, я разоблачен.

— Это сообщение священника об исповеди Грандье… вашей исповеди во время процесса. — Томас толкнул документ по столу, однако чародей не стал брать наживку и тянуть к ней руки. Томас ожидал, что маска будет снята, но этого не случилось. Перед ним оставалось лицо Дубелла, глаза Дубелла… сожаление, столь присущее лицу старого ученого.

— На самом деле, — негромко проговорил Урбейн Грандье, — я не рассчитывал, что к признанию отнесутся серьезно. Во всяком случае, в Бишре. Там все считают, что мы с Князем Тьмы закадычные друзья. Ну а за то, что этот компрометирующий меня документ сумел проследовать за мной сюда, я могу, наверное, благодарить какое-нибудь внутрицерковное братство склонных к шпионству монахов.