Стихия огня (Иль-Рьен - 1) - Марта Уэллс

Каде осела вдоль стены на землю — в самую грязь.

Иллюзия, окружавшая их, рассыпалась мелкими блестками света и растаяла. Огоньки фей, подумал Томас. Поглядев на Каде, он сказал тепло:

— Очень хорошо, — и подал руку, чтобы поднять ее. Встав, Каде чуточку пошатнулась и даже не подумала стряхнуть грязь, приставшую к юбке. Она разочарованно качнула головой и провела рукой по волосам:

— Миновав ограждения, он вернул их на место. Почему он так поступил?

Томас счел этот вопрос риторическим; во всяком случае, он не знал, как на него ответить. Дверь в казарму гвардейцев распахнулась, из нее показались люди с факелами. Крики послышались и со стороны Альбонской башни. Совпадение было чересчур хорошим. Он подумал, не сумел ли Грандье не только погасить свечи, но и соорудить на ходу заклинания, что, породив смятение, заставило всех оставаться под крышей.

Каде резко спросила:

— А что он сделал с Галеном Дубеллом?

Она глядела ему прямо в лицо, в ее чистых серых глазах к гневу начинал уже подмешиваться страх. Она не читала признания священника и не поняла, должно быть, окончания их разговора.

— Гален мертв.

— Мать, это похоже на трусость, — раздраженно произнес Роланд.

Кутаясь в тяжелый, подбитый мехом плащ, он стоял рядом с Ренье и двумя слугами, одетыми для долгой езды в холодную погоду. Остальные охранявшие их рыцари настороженно расхаживали вокруг — чуть поодаль. Едва рассвело, и небо давило серой грузной плитой, низкой и вселяющей страх. Полчаса назад ветер стих и пошел снег.

Равенна надвинула капюшон на туго зачесанные волосы и поправила перчатки.

— Нет, дорогой, это наш шанс сохранить жизнь. — Она обернулась к Элейне, невозмутимо остановившейся возле ее руки. — Дитя мое, лучше закутайтесь в шарф; этот мороз может погубить вашу кожу.

Томас сложил руки на груди, пытаясь скрыть разочарование; как похоже на Роланда, вечно он упирается, когда до двенадцати остается десять минут. Оставаться во дворце, отдавшись на милость Грандье, было просто немыслимо.

Они стояли во дворе возле Альбонской башни, посреди островка относительного спокойствия; повсюду шли хлопоты. На Ренье под плащом был золоченый латный нагрудник, железо, как и у многих альбонцев, прикрывало спину и живот, хотя Томас вместе со своими гвардейцами предпочел плотные кожаные кафтаны, обеспечивавшие почти столь же надежную защиту при большей свободе в движениях. Вокруг в утреннем полумраке бегали слуги, нагружавшие телеги и фургоны, седлали и запрягали коней — в спешке, полной тревоги. О случившемся прошлым вечером в Альбонской башне не было сказано ни слова, и не будет сказано, если только Роланд не круглый дурак. Что, впрочем, не столь уж далеко от реальности, подумал Томас.

— Я не покину свой двор, — упрямо пробормотал король.

— Роланд, — вздохнула Равенна. — Ты и есть двор, престол и корона. Замок этот имеет чисто символическое значение, ты прекрасно можешь править из Портье или Мыз. Но только пока жив.

Чуть смягчившись, король отвернулся.

— Мне не нравится, что они будут говорить, дескать, мы бежали отсюда. — Он замолчал.

Томас тем временем, обхватив себя руками, изучал серое небо, предоставив Равенне самой разбираться с дальнейшими возражениями сына. Но Роланд только спросил:

— А это правда — насчет доктора Дубелла?

Панические слухи уже обежали людные залы; большую часть ночи Томас провел, успокаивая людей. Глаза королевы-матери сделались жесткими, она ответила:

— Да, это так. — Равенна нелегко приняла новость: мысль, что и ее можно обмануть, как и всех прочих, казалась ей особенно обидной.

Роланд закусил губу, стараясь не глядеть ей в глаза, а затем кивнул:

— Понимаю.

Король резко повернулся и направился к башне; снег хрустел под его сапогами, рыцари и слуги тянулись следом. Покачав головой, за ним последовал и Ренье.

Равенна печально улыбнулась:

— Хорошо я придумала о символическом значении. Может показаться, что сама в это верю. — Она поглядела на Томаса с легкой досадой. — Я все еще сержусь на тебя. Ты вовлек меня в эту историю, но ты же проявил самостоятельность, реализовал свои мужские амбиции.

— Удивительно слышать такие речи именно от тебя, — ответил Томас без особого пыла. Все это уже было высказано ночью, когда он наконец убедил королеву принять его план к отступлению.

— Возможно. — Она посмотрела на него, в глазах блеснули искорки чего-то иного, чем холодный самоконтроль. — При всех твоих промахах остается только надеяться, что ты сумеешь уцелеть. — Не ожидая ответа, она направилась прочь.

Хотя у него было достаточно дел, Томас невольно замер, провожая королеву взглядом. Эта мысль иногда смущала его заново: как может столь хрупкая женщина являть подобную силу?

— Капитан!

Он оглянулся. В нескольких шагах от него стоял облаченный в подбитую мехом тяжелую парчу Дензиль, снежинки падали на его непокрытую голову. Присутствие Роланда и Равенны в этой части двора ненадолго отпугнуло отсюда всех слуг, но и те, что загружали фургоны возле казармы, поднимали достаточно шума, чтобы никто не мог подслушать их разговор. Впрочем, за ними, вне сомнения, следили из окружающих окон. Томас спросил:

— Быть может, новое представление лучше сберечь для более благодарной аудитории?

Герцог принял выпад с улыбкой и ответил:

— Временами в обществе Равенны вам едва удается скрыть свое нетерпение. Иногда даже кажется, к немалому искушению, что вы презираете своего короля.

— Я не презираю его, а жалею. Ведь он действительно любит вас.

— Конечно, любит. — Дензиль ответил широкой улыбкой, и Томасу показалось, что ему впервые было позволено увидеть истинное лицо этого человека, скрывающееся обычно под маской, надевавшейся для короля и двора. Капризы, мелочное и претенциозное тщеславие — все исчезло, оставив острый ум и удивленное пренебрежение к тем, кто был обманут этой личиной. Хорошая работа, правда?

— Она отдаляет вашу цель.

— Ничего подобного. — Дензиль отступил на несколько шагов. — Я могу сказать ему все, что угодно, сделать с ним все, что хочу, и заставить его поступить так, как мне нужно. — Он обратил вверх насмешливые глаза. — И я могу сказать вам об этом совершенно безнаказанно. Для этого-то я и заставил его полюбить меня.

Томас отвернулся к раненым, которые с чужой помощью поднимались в фургон, стоящий у двери башни. Он ощущал неожиданную иррациональную обиду за Роланда. Почему? «Этот тип полагает, что я ни в грош не ставлю чувства юного короля, который только плюет на меня. Туп, как Ренье, искренне верящий в принесенную им рыцарскую клятву». Но ответил он незлобиво: