Свет чужого солнца - Нэнси Кресс

Когда Гракс, оставив больного великана, вернулся к своим, то оказался в тумане самых сильных запахов, какие только мог припомнить на Коме: изумление, печаль, гнев. Энциклопедист продолжал рокотать, сообщая новые подробности катастрофы Флота. Феромоны омывали, затягивали его, изменяли его собственные запахи, такие сильные, будто периметр был гнездом, а он — всего лишь подростком.

— Гракс, ты здесь…

— Мы поем в гармонии…

— Гракс пришел…

— Гракс…

— Гармония…

Прошли часы, прежде чем началось численно-рациональное обсуждение, еще несколько часов потребовалось на то, чтобы геды пришли к своему единственному решению: пока люди необходимы для изучения, насилие не должно прервать жизнь ни одного из шестерых, создавших альянс.

Энциклопедист будет защищать их, если необходимо, даже в Эр-Фроу, а геды, в чьих группах занимаются эти шестеро, попытаются узнать от других, как остальные люди относятся к соглашению «Кридогов».

Комната дымилась от истощения. Наконец, с облегчением и с печалью геды потушили настенные экраны и соскользнули в транс Единения, чтобы слиться во имя мертвых.

31

Ни один часовой не окликнул Дахара, когда он проходил через внешние посты, а затем шел через лес. На опушке перед едва различимым в темноте залом командующей он остановился.

Исхак заметил его еще до того, как он показался из-за деревьев. Старый воин держал наготове нож и дробиночную трубку гедов, ждал, стоя в проходе.

Дахар остановился в шести шагах от него, но не извлек своего оружия.

— Исхак, я хочу поговорить с командующей.

— Нет.

— Это ее приказ или твое решение?

— Ее. Командующая не встречается с джелийскими горожанами, — он дал Дахару время ответить на оскорбление, но Дахар промолчал. — Но она передала мне сообщение для тебя.

— Говори.

— Тебя пропустили через посты в последний раз. Тебе не разрешается брать ничего из зала братьев-легионеров, за исключением твоего собственного оружия. Хочешь перебирайся в зал горожан или оставайся за пределами наших постов, но не пытайся вернуться в зал легионеров.

Легионеры получили приказ убить тебя, если ты попробуешь снова пройти через посты.

— Как будто я горожанин под предупреждением, — ровно проговорил Дахар.

— Ты и есть горожанин под предупреждением.

— Но ведь даже… горожанин может попросить встречи с главнокомандующей, если у него есть важный повод.

— Главнокомандующая уже отвергла твою просьбу.

Инстинктивно Дахар смерил глазами расстояние до лестницы.

— Не пытайся, Дахар, — спокойно сказал Исхак и предупредил:

— Да, я сделаю это.

— Ты не сможешь остановить меня без трубки гедов.

— Она у меня есть.

— Да, — ответил Дахар. — Она у тебя есть.

Он не мог сражаться. Он не спал уже почти тридцать шесть часов и не мог отыскать в мозгу нужное слово — Третьедень. Ему стоило больших усилий не качаться от усталости перед Исхаком, который остановил его с помощью оружия гедов, того оружия, которое Дахар сохранил для Джелы.

— И еще, горожанин, — добавил Исхак, — Белазир сказала мне, как своему первому лейтенанту, почему она выгнала тебя. За прямое неповиновение. Я бы на ее месте запорол тебя до полусмерти. За неповиновение и за это соглашение «Кридогов», но она взяла всю ответственность на себя. Я думаю, ей не стоило этого делать. Ты предал нас, а теперь мы, у кого осталась еще честь, вынуждены мириться с результатами этого предательства и жить по новым правилам. Запомни: мы тебе этого не простим, никогда. Келовар и его солдаты с удовольствием наблюдали, как умирал Джаллалудин. С удовольствием и торжеством, с подлым торжеством бесчестия над честью. И теперь каждый раз, когда кто-нибудь из них посмотрит на джелийского легионера, он снова и снова будет переживать то торжество, которое ты ему подарил.

Дахар смотрел прямо перед собой и молчал.

— Белазир просила передать тебе еще кое-что, — добавил новый первый лейтенант, — ты — целитель, можешь продолжать лечить. Но не легионеров.

Горожан, проституток, делизийцев, гедов, если хочешь, — но не легионеров.

Ты недостоин касаться их.

— Последние слова твои или Белазир?

— Иди отсюда, горожанин!

— Скажи, ее или твои?

Исхак сделал шаг вперед и поднял трубку с дробью.

Все, что было Дахаром-легионером напряглось и приготовилось к бою.

Однако сражаться сегодня он не только не мог, но и не хотел. Жрец заставил себя отвернуться от Исхака и направился назад той же дорогой, что и пришел, не останавливаясь до тех пор, пока не оказался за пределами караульных постов. Дорожка из врофа слабо светилась в темноте. Он пошел по ней, думая о том, что самое безопасное место для него — Дом Обучения.

Другого места в Эр-Фроу — нет, ибо когда солдаты Калида узнают, что его выгнали из Джелы, они начнут охотиться за ним, как свора кридогов.

Дахар дотащился до конца коридора в Доме Обучения и забрался в темный альков в углу, из которого можно было видеть оба входа. Затем положил свое оружие на подстилку из маленьких веточек, так, чтобы его легко можно было найти в темноте. Несмотря на усталость, сон пришел не сразу. Дахара тяготило одиночество.

Одиночество казалось серым, тусклым, таким же металлическим, как и вроф, на котором он лежал. Одиночество преследовало его с самого детства и, вероятно, было его предназначением. Оно походило на холодный туман, поднимающийся с земли, где один неверный шаг может завести легионера в трясину. Дахар понял, что сделал этот неверный шаг, оказался таким дураком, что попытался служить двум господам сразу: науке гедов и клинку чести братьев-легионеров. Но наука оказалась лишенной чести, лишенной братьев, лишенной всего, кроме холодной металлической боли, которую причиняла ему.

Наконец он погрузился в сон. И увидел себя мальчиком, охотившимся в вельде вместе с другими подростками еще невыбранными в кадр. Они знали, что, когда вернутся, получат от мастера порку за то, что без спроса сбежали с тренировочного поля. Стоял Последний свет. Небо было горячим и синим. Дахар послал стрелу прямо в голубизну неба, и она каким-то чудом угодила в кридога, чудовище с тремя глазами и огромными клыками. Он не видел клыков, но знал, что они есть. Мальчишки хотели убить животное, но Дахар загородил его собственным телом и закричал: «Нет! Нет! Я должен отнести его моей матери! Она умрет без него!» Но подростки все же оттолкнули его и убили раненое существо. Но в тот момент, когда толкающиеся мальчишки коснулись Дахара, он почувствовал у горла клинок Келовара.

Кто-то наступил на веточку подстилки, на которой лежало оружие, и Дахар сразу же проснулся. Сжавшись в комок, он зажал в одной руке нож, в другой — трубку с дробью. И старался стряхнуть с себя усталость и остатки сна.