Рыжий и черный - Татьяна Лаас

пока не видел. Марк мысленно выругался. Его левая рука еще была слишком слабой после ранения, так что пришлось только правой расстегивать мелкие пуговицы на сутане. Пуговицы сопротивлялись, вырывались, отказываясь выскальзывать из тугих петель, заставляя Марка терять последние крохи терпения. Это была какая-то злая ирония судьбы, насмешка или испытание богов — привыкший чувствовать себя сверхчеловеком Марк спасовал перед какими-то пуговицами… Он сжал челюсти, чтобы не заорать от собственной беспомощности. Он точно сошел с ума.

Брендон пришел на помощь, споро расстегивая пуговицы:

— Успокойся, все хорошо. Подвижность левой руки восстановится, и снова эти мелкие сволочи тебе будут подвластны. Поверь, я знаю о чем говорю.

Марк заставил себя успокоиться, несмотря на продолжающуюся в голове чью-то агонию — где-то рядом умирал человек. Он видел, как открылся сияющий колодец, и его сознание вместе с умирающей душой скользнуло туда… Не так уж и страшно, наверное, а самое главное, очень тихо, кроме волнения умирающей души, светлячком скользящей все ниже и ниже. Колодец захлопнулся, выплевывая душу Марка, и окружающий мир с новой силой навалился на него.

Брендон продолжал бороться с пуговицами — их на сутане было до отвратительного много. Можно было не расстегивать их все, стаскивая сутану через голову, но, к сожалению, Брендон помнил о многочисленных ранах и не хотел причинять лишней боли. Марк стоически терпел — вспомнилось, как тяжело принимал помощь обгоревший Брендон после ареста. Тот словно понял, о чем думал Марк:

— Да-да-да, я сам был таким.

— Ты и сейчас такой, — строго сказал Марк, продираясь через гул чужих желаний и мыслей. — В деле не забудь написать, что ведьма раскаялась, осознала, приняла истинную веру — не мне тебя учить! Потом сними магическую копию с записи о браке, завези в мэрию — проследи, чтобы данные внесли в реестр…

Брендон перебил его, снимая сутану и помогая разоблачаться дальше:

— Прекрати, я все прекрасно понимаю! Я все сделаю.

Тот мстительно сказал:

— Раз все понимаешь — навести и их королевское высочество Анри Вернийского. Проследи, чтобы данные о браке внесли в корабельный журнал «Левиафана», и сделай на всякий случай магическую копию записи — лишним не будет.

— Даже не знаю, радоваться твоей вере в меня или пугаться. — Брендон аккуратно снял рубашку с Марка — сперва со здорового правого бока, потом стянул с больной левой руки, стараясь не задевать многочисленные повязки, под которыми прятались раны.

Марк сжалился и подсказал:

— У керы Андре хорошие отношения с принцем — попроси её тебя сопровождать, только и всего.

Брендон, вешая одежду на крючки, просто привинченные к стене, удивился:

— И что это значит? — он, действительно, не понимал. Привык быть одиночкой, привык быть пугающим и отталкивающим. Кажется, во многом это вина Марка — надо было как-то мягче обращаться с ним. Надо было доверить его заботе Кайла, а не оставлять при себе. Сейчас уже ничего не исправить — времени почти не осталось.

— Даже Андре сообразила быстрее тебя. Я тебя сватаю. Вы с Андре как две половинки яблока — идеально подходите друг другу.

Брендон набычился, убирая руки в карманы брюк — наверное, от греха подальше:

— Знаешь, Марк, что-то я тебя не понимаю последнее время.

— А что тут не понимать? — Он все решил, что пора говорить откровенно: — Я схожу с ума, Брендон. Мне мало осталось. Так что…

— Ты ищешь мне хорошие руки, — понял Брендон, тут же напоминая: — только я не щенок, которого передают из рук в руки — то Виктории, то теперь кере Риччи. Я уже просил тебя относиться ко мне по-человечески.

Марк вздохнул:

— Именно это я и пытаюсь сделать. Именно это. Относился бы иначе — попросил бы меня прикончить до момента моего полного безумия, но ты не Кайл Гилл, тебя о таком нельзя…

Брендон хищно улыбнулся и подался к Марку:

— Как же ты меня плохо знаешь! Именно это как раз мне по душе — давно хотел прикончить одного наглого, зарвавшегося менталиста. Даже знаю как.

В голове Марка болью взорвались видения каких-то рун, татуировок, еще чего-то непонятного. Он вздрогнул — он старался как можно реже забираться в голову своего бессменного помощника и почти единственного друга, и потому признание Брендона стало для него неожиданностью. Действительно, даже лезть в память глубоко не пришлось — желание уничтожить менталиста было слишком ярким и сильным. Надо же, он, оказывается, не знал Брендона. Тот криво улыбнулся и махнул рукой в сторону перевязочного стола:

— Иди, тебя там заждались. Не забудь — потом тебе снова будут капать «Виту». Я сейчас займусь бумагами, потом заеду и заберу тебя домой, а потом поеду к лерам Ренарам-Хейгам, которым ты меня сдал в аренду… Не теряй!

Последние слова прозвучали почти как насмешка — Марку бы самого себя не потерять в общем гуле сознаний. Кажется, его время пришло — зря лера Виктория его тогда спасла…

Брендон поспешил прочь — состояние Марка его, если честно, пугало. После стазиса он невероятно изменился — стал раздражительным, не замечал очевидного, как сегодня с кольцами, хватался за голову, словно она раскалывалась от боли, чаще отказывался выполнять свою работу, как вчера, например. Брендон задумался: может, дело не в стазисе? Может, дело в лере Виктории и гри-гри, которым она воспользовалась, чтобы спасти Марка? И тогда, получается, все дело в том, что возможности Марка, как менталиста, многократно возросли? Тогда стоит поспешить со своей местью, пока вообще есть кому мстить. Зря, что ли, он столько лет готовился? Ему сейчас не до каких-то лер, нер и кер. Ему бы только успеть с местью.

Он свернул в боковой коридор госпиталя и с удивлением заметил, что кера Андре снова сидела под дверьми палаты. Она своими бросавшими вызов обществу короткими пурпурными волосами в белом холодном госпитальном коридоре со спешившими куда-то блеклыми больными и сиделками в тусклых серых униформах походила на экзотическую бабочку: слишком яркая, заметная и хрупкая. Последняя его мысль возникла зря — Брендон знал свою слабость: лезть со спасением куда не просят. Андре была хрупкой, но отнюдь не беззащитной, так что… Не бывать Марку свахой. Андре услышала его шаги, обернулась и расцвела улыбкой — у неё она была удивительно приятная и, главное, честная. И не понять, за что же теплую, как звездочку, Андре выставили за дверь? Он подошел ближе, напоминая себе, что звезды еще и весьма колкие, так что не надо обольщаться, и спросил:

— Могу я..?

Андре тут же пододвинулась на многократно крашенной, старой скамье, разрешая ему сесть рядом