Ликуя и скорбя - Федор Шахмагонов

— Слово ему собиралась сказать, что не сказала во всю жизнь! Любила я, отец, мимо мужа, мимо князя!

— Ведомо и мне, княгиня, что Сергий тебя любил...

— Отвечу я перед Господом за самый великий грех! — продолжали шептать губы Александры.— Все отошло, отец! Жалко мне рощицу, что светится березками в Троице... Встречусь я с сыночком своим Ванюшкой, умер, не живя века, не порадовался ни солнцу, ни травке, ни березкам! Обниму его, с ним буду ждать Дмитрия и Анну — дочушку свою! А еще раньше ждать буду его, сероглазого... Там, в нагорнем царстве, монахи с нами или им особый клирос предназначен?

— То нам неведомо, смертным!— ответил митрополит.

— Очень грешна я, отец?

Алексей держал руку княгини, ощущая, как замедляется ее пульс. Шепот ее пресекался, слова падали, как редкие капли дождя.

— С легким сердцем отпускаю твои грехи... пусть там соединится воедино, что здесь, на земле, несоединимо!

Митрополит осенил крестом княгиню, приложил к губам литой медный крест, быстро прошел к дверям горницы и распахнул двери. Исповедь окончена. В горницу вошли дети: Дмитрий и его сестра Анна. Княгиня, не открывая глаз, крестила рукой в воздухе детей. Анне молвила:

— За отца остается тебе брат, а ты брату за мать! Ему княжить, а ты будь доброй ему сестрой и опорой. Мужа приведи под его руку, а если уйдешь в заморские страны, то пусть заморский государь ему другом станет. Остереги брата от жестокости, смягчи сердце...

Дмитрию наказывала:

— Твоему деду назначено было собирать, твоему отцу ждать и готовить, а тебе исполнить! Дал тебе Господь в спутники Сергия! Это он склонялся над твоей колыбелью, ты его надежда! Пусть мудрость его вразумит тебя. Дан тебе в сопутники князь церкви Алексей, слушай его, и соединятся две неодолимые силы! Господь привел к тебе изгоя и страдальца Дмитрия Волынца, то меч твой! Умей слушать и внимать! Государь умен своими подданными. Они тебе скажут, а ты перед ними в ответе за все, что свершится по сказанному! То отец твой мне говорил, потому и назван он милостивым и тихим... Он не поднимал оружия, но отчина наша пребывала в мире и сберегла себя для твоих свершений...

Все успела сказать, тихо угасла, уронив руку с соединенными перстами.

Переливались колокола на колокольне церкви Спаса, над монастырскими стенами проплывал тихий звон, прощальный звон.

Провожали княгиню город и посады. Тихо шло людство, колыхалось на ветру пламя восковых свечей. Мерный шорох тысяч ног. Плакали. Панихиду служил в церкви отец Сергий. Истово молился на темный лик Нерукотворного Спаса. Пошли в митрополичьи палаты на тризну. Сергий взял под руку князя.

— Как страшно, как внезапно мы осиротели, князь!

Сухие, сильные пальцы старца сжимали до боли руку Дмитрия.

Дмитрию семнадцать лет, Анне восемнадцать. Анне удел — терем, Дмитрию княжить.

Когда минул сороковой день по смерти великой княгини Александры, Сергий молвил Дмитрию:

— До сего ты звался князем, но князем не был! Невозможно старого боярина подчинить руке отрока. Держали бояр в узде твоя мать и церковь! Ныне ты должен или стать князем, или остаться боярской игрушкой!

— В Орде учат,— ответил Дмитрий,— чтобы завоевать народы, их надо разобщить.

— То годится для завоевания других народов. Свой народ разобщив, ты уничтожишь свою силу. Простому люду дай вздохнуть, обереги его от боярской жадности, за тебя черные люди стеной встанут. Бояр собери в горсть силой своей власти. Сильному государю бояре будут в глаза заглядывать, слабого раздерут на части.

— Кто же сильней? Я или бояре? — спросил Дмитрий.

— Василий Васильевич Вельяминов, московский тысяцкий. Судебная расправа в Москве за Вельяминовым, торговый суд за ним же, повинности горожанам тысяцкий определяет. За кем сила? В Коломне тысяцким брат Василия, во Владимире его сын Иван. Ждет не дождется, когда отец преставится и оставит ему место тысяцкого в Москве.

— Я назначаю тысяцкого.

— Того, кого бояре признают. Иначе быть тысяцкому убитым, как был убит Алексей Петрович. Не трогай Вельяминовых и заставь себя бояться! Есть у тебя и меч для устрашения — Дмитрий Волынец!

— То мне и мать наказывала!

— Люб тебе Волынец?

— Люб, отец! Не в обиду сказано: ты да он, тебе и ему, вам только верю!

— И митрополиту, князь!

— Вы мне сердцем родные, а митрополит холоден и далек!

— У нас ты один, князь, у митрополита вся Русь... Покуда будет русским митрополит, а престол его в Москве, быть и тебе первому из первых сынов русской церкви, стать Москве превыше других городов. Пока ты был отрок и княжич, а княжила великая княгиня Александра от твоего имени, Дмитрий Волынец был твоим наставником, и того было достаточно. Теперь ты князь, и Дмитрий Волынец должен быть твоим большим воеводой!

— Я завтра объявлю боярам! Сейчас объявлю!

Сергий улыбнулся и поднял предостерегающе руку.

— Не торопись! Не сегодня и не завтра! Род он свой ведет от Данилы галицкого, князя и короля. Я ему верю, а поверят ли те, кто не захочет верить?

Дмитрий ударил кулаком по столу:

— Я верю, пусть и они верят!

— Дед твой поставил в Москве тысяцким Алексея Петровича... Алексей Петрович, ведая нелюбовь боярскую, искал себе дружбу у городского людства, у черных людей. Тысяцкого убили ночью во время городского обхода!

— Кто убил?— сорвался Дмитрий.— Никто мне не говорил, кто убил. Сыск вели?

— Не вели!— ответил Сергий.

— Кто убил?

— Тяжелая тайна, князь! Скажу, а как ты ее понесешь на своих плечах? Может, не надо говорить?

— Доносили мне! Холоп Вельяминовых? То не холопское дело! Сами где были?

— Отошли в Рязань на службу к Олегу, да не сходственно первым московским боярам быть последними в Рязани... Вернулись.

— И отец поставил Василия тысяцким?

— Поставил!— сухо подтвердил Сергий.— Конь на четыре ноги опирается. Подруби ногу, конь о трех ногах не поскачет! Княжья власть тож о четырех ногах. Первая нога — войско, вторая — боярство. Боярам думу с тобой думать, городами ведать. Третья — черные люди, без них и князь не нужен, и четвертая — церковь. Мы успокоим страждущих, и по образу царства небесного устроим и власть твою, ибо первая наша заповедь — власть от бога! Отдашь черных людей на поток боярам, не стерпят, поднимутся на бояр — рухнет государство. Отдашь бояр на поток черным людям, в одном потоке смоет и тебя и бояр — опять неустройство государству. Ты, князь, как ось у весов: тянут чаши в разные стороны, кто кого перетянет. А ты гляди, на кою чашу гири класть. Отец знал, кто убил Алексея Петровича... Удержал чаши весов.