Условности - Теодор Драйзер

слишком приятна. В те давние дни они с Мари лишь слышали о паркетных полах, огромных роскошных люстрах, коврах и картинах, украшавших дом, выходивший окнами на широкий газон, спускавшийся прямо на берег реки. А теперь поглядите! Между ним и рекой возник дровяной склад, а на этой стороне газона что-то вроде небольшого цеха или мастерской. В прежние времена Эбиджа держал корову джерсийской породы, щипавшую травку в сени деревьев, и веерохвостых голубей, живших на шиферной крыше его сарая, стоявшего на месте нынешней мастерской. В задней части дома переливалась золотистым сиянием обращенная окнами на восток оранжерея, а внизу, у реки, примостились две пагоды. И где все это теперь? Не осталось ничего. Ну или почти ничего – лишь дом и часть газона. Только кто теперь здесь живет? В прежние дни он и думать не смел, а если и думал, то очень неуверенно и мимолетно, что однажды, много лет спустя, когда станет гораздо старше и печальнее, преследуемый призраками прошлой жизни, сможет вернуться сюда и понять, что обладает гораздо более впечатляющими игрушками, чем те, о которых только мог мечтать старик Харгот при всем его богатстве.

Игрушки…

Игрушки! Да, то были именно игрушки, с которыми поиграешь немного, как с многими другими вещами, а потом убираешь с глаз долой и навсегда забываешь об их существовании.

Игрушки!!

Игрушки!!!

Впрочем, как он впоследствии узнал, жизнь старика Харгота была не такой уж безоблачной, несмотря на все его богатство. Поговаривали, будто его старший сын Люсьен, его гордость и отрада, стройный молодой человек, артистическая натура, превратился в пьяницу, игрока и гуляку. Он волочился за женщинами, подцепил все возможные болезни, а когда отец перестал его финансировать и выгнал из дому, не пуская даже на порог, продолжал, по словам соседей, слоняться поблизости, время от времени – особенно темными или дождливыми ночами – пробирался в дом, чтобы увидеться с матерью и попросить у нее помощи. И, как все матери, она тайно ему помогала, несмотря на страх перед мужем. Во всяком случае, так говорили. Матери такие, и она не была исключением. Соседи утверждали, будто бы не раз видели, как она о чем-то шепчется с сыном в тени деревьев на лужайке или за углом на соседней улице – печальная, погруженная в раздумья, измученная беспокойством за сына женщина, всегда одетая в черное или темно-синее. Да, жизнь для всех уготовила разочарования, даже для старого Эбиджи и для него самого.

Он подошел к двери и снова остановился, гадая, стоит ему подняться наверх или нет: слишком уж печальным было это здание и царившая вокруг атмосфера, слишком остро ощущались отголоски прошлого, милого, давно умершего и полузабытого. И река, бодро катившая свои воды вдаль в самом конце улицы; и школа, возле которой обычно шумно играли дети, в то время, как он работал даже в те дни, когда на фабрике не было работы; и церквушка, расположенная чуть дальше по улице, куда по воскресеньям направлялись местные верующие; и убогий домик водопроводчика здесь же неподалеку, хозяин которого каждую субботу и воскресенье уезжал куда-то на своей подержанной колымаге, скрипевшей и стонавшей на все лады, сколько бы он ее ни ремонтировал.

В тех первых днях их жизни здесь были и краски, и радость, и солнечный свет, несмотря на то что они были так бедны!

Он никак не мог решить, стоит ли ему позвонить в колокольчик: совсем как в тот осенний день двадцать с лишним лет назад, когда они с Мари вот так же стояли перед этой дверью. Как она была тогда весела, исполнена надежд и совершенно не подозревала об уготованной ей тяжелой судьбе… Интересно, что там, внутри? По-прежнему ли маленькая газовая плита Мари стоит у окна кухни, одновременно и столовой, и прачечной, и даже гостиной? По-прежнему ли свисает с потолка над их крошечным обеденным столом (или его призраком) единственный газовый рожок? Как часто после обеда он сидел за этим столом, чтобы сэкономить на обогреве, поскольку так называемая отопительная батарея почти не давала тепла, а керосин стоил дорого, и читал или работал над проектами устройств, которые намеревался усовершенствовать и усовершенствовал – только спустя много-много лет, когда уже уехал из этих мест. Как же печально! Пока он жил здесь с Мари, ему ни разу не улыбнулась удача, ни разу не представилась возможность хоть как-то преуспеть. И все же, если бы только она могла узнать, не испытав при этом боли, сколь блестяще он воплотил в жизнь некоторые из своих проектов и какую прибыль они принесли – пусть не ей, но зато ему.

Он подумал, что теперь совсем не похож на человека, которого могла бы заинтересовать такая крошечная квартирка, – высокий, статный, состоятельный. Хотя… Вдруг он задумал купить это здание? Или снять квартиру для слуги, родственника? Кто знает. И вообще – какая разница, что он тут делает? Почему его так беспокоит, что о нем подумают?

Он позвонил в колокольчик, вспомнив глупую и очень неприветливую женщину невысокого роста, буквально все воспринимавшую в штыки, которая двадцать с лишним лет назад поднялась из подвала, вытирая руки о клетчатый передник и недовольно таращась на них. Как хорошо он ее помнил! Она так и осталась неприветливой, несмотря на все их попытки проявлять дружелюбие. А все потому, что у них никогда не было лишних денег, чтобы дать ей на чай. Вряд ли она живет здесь до сих пор. И правда – открывшая ему дверь женщина ничем не походила на ту, другую, кроме разве что одного: была такой же глупой и грубой. Только вот она оказалась такой грузной и мясистой, что в ней с легкостью поместились бы две прежних.

– Комнаты, – он едва не произнес «квартира», – на верхнем этаже. Можно их посмотреть?

– Фсефо три шетырнатцать в месяц.

– Да, я знаю, – почти грустно произнес он. Стало быть, ежемесячная плата осталась прежней, несмотря на то что город так разросся. Видимо, этого района не коснулись улучшения. – И все же я взглянул бы на них, если вы не возражаете, – добавил он, не в силах отделаться от ощущения, что взиравшая на него туповатая особа гадает, зачем ему вообще сдалась эта дыра.

– Обоштите, принесу ключ. Потниметесь сами.

Ему стоило догадаться, что она ни за что не полезет на четвертый этаж. Разве что по принуждению.

Вскоре она вернулась, и он направился вверх, вспоминая, как дородный супруг тогдашней уборщицы каждый вечер ровно в десять поднимался на последний этаж, а затем спускался вниз, гася по