Там, где трава зеленее - Наталия Терентьева

— А, понятно… А где ты уложил остальных гостей? — Я чуть отодвинулась от него, потому что Ольга теперь откровенно села так, чтобы видеть меня. Мне казалось, что я участвую в каком-то спектакле — как актер на срочном вводе, которому еле-еле успели объяснить, откуда выходить и на какую реплику падать.

— Ну, во-первых… — Он тоже рассмотрел в зеркале Ольгу и сильно ногой два раза лягнул воздух сзади себя. — Часть людей уехала… Некоторые — в гостевом доме… А кто тебя конкретно интересует?

— Нет, никто…

Женя обнял меня за шею и повел на кухню. Не могу сказать, чтобы мне было противно. Но… Что-то изменилось с тех пор, как я непонятно зачем и почему с ним поцеловалась.

Кухня оказалась огромной, со сводчатым потолком, отделанной в стиле средневекового замка. Посреди стоял очень большой стол для готовки, со встроенными внизу ящиками и раковиной необычного, янтарного цвета.

— Очень красиво…

Я искренне похвалила Женин вкус, уверенная, что он принимал участие в оформлении дома. Если уж он вникает в художественные детали в своем ресторане…

— Да? А мне кажется — неуютно… Как декорация в кино… Здесь только драки снимать, с тортами… Знаешь, вот так… — Он ловко запрыгнул на высокий стол и неожиданно сзади притянул меня. — А можно и не только драки… Можно и…

Намерения его были недвусмысленны. Мне так не хотелось обижать Женю, но и настолько сближаться, особенно на кухне в доме, где полно гостей, его мама и… и другие…

— Не помешаю? Мне бы кофейку… — В кухню, спокойно улыбаясь, вошла Ольга.

Я успела тепло поцеловать Женю и отстраниться от него.

— Вот так всегда… — Он легко соскочил со стола и взял бутылку с красным вином. — Сейчас, дорогая подруга, — он совсем незло посмотрел на Ольгу, — штрафную будешь пить, за то, что лишила именинника удовольствия. Знаменитого, именитого именинника… как еще сказать, чтобы тебе стыдно стало?

Ольга покачала головой:

— Вот пожалуюсь маме, узнаешь тогда…

Женя налил себе полбокала, Ольге — полный, мне — каплю на дне. Они выпили за его здоровье, а я с тоской посмотрела на огромный деревянный шкаф — похоже, именно в нем прятался холодильник. Вряд ли мне удастся сейчас перекусить в такой нервной обстановке.

— У меня есть знакомый режиссер, — вдруг сказала Ольга. — Ты, Женька, его точно знаешь, он приглашал тебя как-то недавно в антрепризу, а ты отказался…

Женька сморщился:

— Ты б знала, подруга, сколько раз за неделю я отказываюсь. Ну так и что — режиссер?

— Он всюду носит в чемоданчике вибратор, — продолжила Ольга с непонятным мне удовольствием, — потому что у самого плохо получается. А очень хочется. Все время, поэтому каждой приглянувшейся ему новенькой актриске он открывает чемоданчик со словами: «А у меня для тебя кое-что есть…»

— И что, находятся желающие?

— Ну, немного, но бывает, если очень нравится роль… чего не сделаешь ради высокого искусства.

— Ну а ты-то откуда это знаешь? — Женька смотрел на меня сквозь бокал и подмигивал.

— Рассказывают люди…

— А зачем ты это сейчас рассказала? — спросил Женя.

— Из вредности… — неожиданно встряла я. — Так моя Варя говорит…

Они оба засмеялись, а я поставила свой нетронутый бокал на высокий стол.

— Я сейчас… — Глупо улыбаясь, я потихоньку вышла из кухни.

В ванной я посмотрела на себя — растрепанные волосы, которые я еще утром заплела в аккуратную косу и подколола, устрашающие синяки под глазами и дурные, шальные глаза потерявшейся женщины.

Вот странно. У меня так всегда бывало с Виноградовым, Александром Виноградовым. Теряя — временно — его, я как будто теряла саму себя. С появлением Варвары это несколько смягчилось, потеряло такую остроту и масштабность. Зато окрасилось в новые оттенки. У меня появился страх, тот самый страх «нищеты и одиночества», о котором говорила маленькая Варька в песочнице…

Я оделась и потихоньку вышла на улицу. По всей территории дачи горели желтые круглые фонари. Света они давали Мало, но зато создавали уют. Дорожки были проложены так же художественно, как построены перегородки в доме. По тщательно очищенным от снега тропинкам можно было ходить очень долго, не возвращаясь на то же место. Ночь была морозная, я пониже опустила капюшон и пожалела, что не повязала еще поверх дубленки Варькин белый шарф.

На ровной чистой поверхности снега кто-то написал «Женечк», последнюю букву то ли не дописали, то ли туда упал ком снега с большого дерева неподалеку. Я дописала «а» и вспомнила надпись, которую сама сочинила, написала специальными текстильными фломастерами на новой футболке и подарила месяца три назад Виноградову — просто так, без всякого праздника. Я писала черным на майке горчичного цвета, текст придумала на английском языке, получилось просто великолепно. Буквы в каждой следующей строчке были все меньше и меньше:

Not now

A bit later

May be tomorrow

Or in some other life…

Магия восприятия надписей на английском языке… Причем и для тех, кто знает его, и для тех, кто — нет… Попробуй переведи на русский — тоже ничего, конечно, но как-то проще, не так весомо и загадочно:

Не сейчас — Чуть позже — Может быть, завтра — Или в какой-нибудь другой жизни.

Получается, я подписала эту майку — для себя… Действительно, когда-нибудь… в другой жизни… «Когда я буду кошкой, на-на, на-на!» — как остроумно поет Варька в ответ на мой зловещий вопрос: «Ты когда уберешь этот сумасшедший бардак на полу?»

Я стала мерзнуть. Я подумала, с удовольствием бы сейчас допила вино, которое Женя мне налил на кухне. Действительно, чудесное красное вино, терпкое, ароматное, густое. Я вспомнила, как Саша… Ну а что мне еще вспоминать, если я была как ниточка за иголочкой… У иголочки-то, правду сказать, этих ниточек разноцветных ой как много было… Такой узор причудливый за годы получился — любви, встреч, расставаний, увлечений, ошибок. И только я — надежная, крепкая ниточка, покорно ждала, когда же опять настанет мой черед, мой выход, моя линия в чужом рисунке…

А вспомнила я, как в Турции Саша Виноградов стал напиваться до положения риз, а я этому помешала. И тогда он затосковал. Пытался кормить с Варькой кроликов салатными листами и морковкой, их специально оставляли на роскошном шведском столе, и целыми днями тосковал, глядя на Средиземное море и с отвращением листая «Бесов».

Книжку он взял то ли из протеста, ощущая, что не может уже бороться с пустотой, то ли в виде особого кокетства, а может, чтобы показать мне — вот ты, дура, читаешь с удовольствием бред собачий, а я — давлюсь, но читаю Достоевского.