Рожденные в раю - Ник Саган

– Я неверно судил о тебе, – говорит он. – Без всякого, возможно, на то основания.

Приятно слышать такие слова, но я чувствую себя полной идиоткой, я теряю контроль над собой, в любой момент я могу расплакаться. Я опускаю руки и смотрю в пол. Может, если я как следует сконцентрируюсь, я смогу сквозь него провалиться. Что-то в выражении моего лица беспокоит Хэла, он пытается поймать мой взгляд, но я настолько огорчена, что не поднимаю глаз, тогда он говорит:

– Прости меня, Пан. Я очень сожалею. Со мной невозможно общаться, а ты столько лет пыталась. Ты во многом права. Да, я пытался убить прошлое. Когда я вижу тебя, оно возвращается, и я не знаю, что с ним делать.

Когда я слышу это, начинаю плакать, он подходит ко мне, кладет руки на плечи и обнимает, пока я не успокаиваюсь.

– И ты прости меня, – говорю я, когда мы садимся на диванчик. – Как твое лицо?

– Держится на одной ниточке, – невозмутимо отвечает он.

Тогда я рассказываю ему, что он не единственный, кто меня огорчает. На детей Исаака напала злокачественная болезнь. Если ее не остановить, они все погибнут.

– Черная напасть, – вздыхает он, но это не она. В течение многих лет эта угроза нависала над нами, словно грозовая туча: мутировавшая Черная напасть возвращается, чтобы закончить свое черное дело. Мы об этом говорили, строили планы, и мы ее боялись. Впервые это случилось с Гессой, к счастью, в тот раз нам удалось защитить остальных. Но теперь это настоящий штамм-мутант. Но не Черной напасти, АРЧН (Аналептический Ретровирус Черной напасти). Нас подвела лучшая защита от чумы, она развилась в смертельную для человека форму.

– Опиши подробно, – просит он, я выполняю его просьбу, он встревожился куда больше, чем я ожидала, когда я упомянула, что она переносится по воздуху и течет по моим венам.

– Можешь успокоиться, – говорю я.

О чем он беспокоится? Обо мне, о себе или о своем сыне? Если обо всех троих, то в какой степени?

– Я всего лишь носитель. Этот штамм не может повредить ни мне, ни тебе, ни твоему сыну, ни преемникам. Он охотится за слабостями организма. Человеческими слабостями, – добавляю я, но, уже сказав, понимаю, что смысл сказанного выходит далеко за пределы иммунологии, которую я и имела в виду.

– Ты уверена, что он не угрожает нам?

– Ты и сам знаешь. Я не приехала бы сюда, если бы сомневалась. А если бы приехала, то в биокостюме. Во всяком случае, Вашти считает, что симптомы появляются только у людей, а уж в чем она прекрасно разбирается, так это в патологии.

Хэл неохотно кивает, отдавая должное ненавистной Вашти.

– Не повезло Исааку, – замечает он с каким-то неприятным надрывом. – И тебе тоже, – добавляет он, учитывая мое настроение, – ты ведь очень привязана к этим детям.

– Да, привязана, – соглашаюсь я.

– Да, дети, – говорит он. – Дети меняют человека.

Некоторое время он молча смотрит в пространство, размышляет, потом гладит меня по коленке.

– Я хочу ответить на твой вопрос, – говорит он, – только давай сначала выпьем чего-нибудь.

– Какой вопрос?

Он поднимает меня с диванчика и ухмыляется.

– Ты очень хочешь это знать. Почему у меня сын.

ХЭЛЛОУИН

Раньше Пандора предпочитала ром, виски, но на этот раз она захотела ирландский кофе, и я не мог ей отказать. Теперь, когда она немного выпила, а слезы на щеках высохли, она ждет моих откровений. К концу моего рассказа она все поняла. Моя история полилась непрерывным потоком, иногда она понимала меня с полуслова, иногда приходилось объяснять подробно. Вот что я ей рассказал.

С одной стороны, у меня была потрясающая жизнь. Я чувствовал себя несчастным, но я знал, что все вокруг меня настоящее и я могу распоряжаться собой. Никто не мог больше меня обманывать, потому что рядом со мной просто никого не было. Уж я постарался на этот счет. На всей земле осталось только пять человек, и я всех их оттолкнул от себя.

Фантазию не нужно было отталкивать, она исчезла по собственной воле.

Избавиться от Исаака, Вашти и Шампань было просто, потому что я их недолюбливал. Они были гнусными любимчиками в школе, ханжами, лицемерами и притворами, не говоря уже о том, что все они дружили с Лазарем, который встречался с девушкой моей мечты Симоной. Правда, это не очень повлияло на мое к ним отношение, но я бы все равно порвал с ними: у самих мозги набекрень, а они взялись спасать мир. Хотя, возможно, именно поэтому они и хотели спасать мир. Наверное, это необходимое условие, космический или кармический его эквивалент. Как в Диснейленде: «Нужно быть сильно ненормальным, чтобы спасать мир».

Вот с Пандорой все было сложнее, потому что она мне искренне нравилась. Я знал, что должен оттолкнуть и ее. Отчасти ради нее самой: она любила меня, а я продолжал любить Симону. Этого достаточно, чтобы разбить ей сердце. Впрочем, в большей степени я думал о себе. Я не хотел ни о ком беспокоиться, не хотел, чтобы мне напоминали о том, что со мной случилось. Но больше всего мне нужно было оттолкнуть ее оттого, что она тоже хотела спасать мир. Победить чуму. Клонировать человечество. Заново заселить планету. Благое дело? Не для меня.

Никто так и не смог мне объяснить, отчего мы считаем себя чертовски великими. Почему мы должны находиться на вершине пищевой цепочки? Если все мы умрем, наше место займет какое-нибудь другое животное. Пусть так и будет. Наверное, для нас пришло время. Но мы остались. Не исключено, что наше существование нарушило планы природы.

В любом случае, я точно знал, что – будь я проклят – я не стану выполнять то, что хотел от нас «Гедехтнис». После этого вранья. Мне казалось, что оплакивать свою невинность, свою семью, свой мир, бесчисленные утерянные воспоминания, свои наивные планы на будущее, своих друзей и единственную девушку, которую я любил, куда важнее.

В каком-то смысле я все же был проклят. Никто больше не мог обманывать меня, зато я мог обманывать сам себя.

Я заверял себя, что никому нет до меня дела. Даже мне самому.

Я говорил себе, что заслужил страдания, потому что убил людей, которых больше всего любил. Я не убивал Симону, но все равно чувствую себя в ответе за ее смерть. Меркуцио погиб от моей руки. Моя девушка и мой друг, они оба погибли не без моего участия. Два шрама на моей душе.

Самая отвратительная ложь происходила из моего незнания, а значит, я и не мог распознать ее. Я сказал себе, что простого страдания мало, я должен умереть.

Я ненавидел саму мысль о том, чтобы сдаться смерти. Эта мерзкая тварь уже не раз обманывала меня. Лучше жить, но вдали от зла. Но как жить? Что делать? Я не только отгородился от других людей, я поклялся никогда не заходить в ГВР. Мне нужно было отыскать какое-то занятие здесь, в реальном мире, и занятия эти были так же смертельно опасны.