Рожденные в раю - Ник Саган

– У него бред, – сообщает мне Исаак, от горя его лицо испещрили морщинки. – Он то приходит в себя, то снова впадает в беспамятство. Лучше бы он уснул.

Мутазз что-то неразборчиво бормочет на незнакомом мне языке. Я опускаюсь на колени, он слегка приоткрывает невидящие глаза. Я беру Исаака за руку.

– Это действительно то, что ты думаешь? – спрашиваю я.

– Хуже, – говорит он.

– Что может быть хуже Черной напасти?

– Как лечить Черную напасть, я знаю, – отвечает он. – А как лечить это – нет. Мне не приходилось с таким сталкиваться.

– Что-нибудь должно помочь, – заверяю я, хотя в глубине души вовсе в это не верю. Во мне говорит не разум, а надежда.

Мутазз повторяет те же слова снова, его мускулатура напрягается, пальцы вцепляются в одеяло.

– Это арабский?

– Арамейский, – отвечает Исаак. – Я учил его арамейскому.

– И что он говорит?

Исаак не смотрит мне в глаза. Он смотрит на сына и качает головой, словно этим может спасти его. По щеке скатывается одинокая слезинка и падает на одеяло.

– Это Конец Света, – наконец говорит он.

Часть 3

ДЬЯВОЛ

ХЭЛЛОУИН

Я всегда подозревал, что однажды это закончится.

Можно спрятаться в норе на годы, но невозможно вечно не подпускать к себе мир. Вечность – слишком большой срок.

Прощай, американское одиночество. Здравствуй, Пандора.

ПАНДОРА

Он знает, что я к нему лечу. Он набрался наглости и позвонил мне, когда обнаружил меня над Восточным побережьем. Ага, теперь ты хочешь поговорить? Ничего, подождешь, пока я не приземлюсь.

Снаружи льет ливень, а значит, приземлиться сложнее, чем обычно.

– Дождь открывает перочинные ножики, – мог бы сказать мой дед.

Я все ближе к Хэллоуину, у меня в животе словно поселились его любимые бабочки-монархи, пожиратели яда. Я заливаю их потрясающим шардоне из Мюнхена, которое получила в качестве награды за поимку обезьяны. Не следовало бы летать в нетрезвом состоянии, но ничего страшного не случится: всякий раз, как я сбиваюсь с курса, Маласи его исправляет, он ведет корабль невидимой рукой.

– Да брось ты переживать, – советует мне Маласи, когда я снова наливаю себе вина. – Ты что, хочешь заспиртовать себя?

– Это ты мне, Маласи?

– А что, ты все еще со мной не разговариваешь?

Я отвечаю ему тем, что не отвечаю вовсе. Действительно, как прекрасно, что у меня есть он и Хэллоуин, на них я могу срывать зло. Это неплохая возможность отвлечься от переживаний за детей Исаака.

Я уже пролетела бухту, подо мной тянется десятое шоссе, я лечу вдоль него на запад, в сторону единственного лучика закатного солнца, который не закрыли грозовые тучи. Мне непросто снова оказаться здесь. Не так, конечно, как вернуться в Сан-Паулу, но все равно для меня это город-призрак, пародия на процветающее (к тому же нереальное) общество, где я ходила в школу. Я легко могу путешествовать почти по всему свету, взирать на разрушение и заброшенность без особого огорчения, но когда я вижу те места, что дороги мне с детства, мне становится плохо, тревожно, меня начинает тошнить. От дурноты алкоголь не помогает, зато снимает тревогу.

Дебрингем расположен в самом центре национального заповедника Манести. Город окружен пятьюстами тысячами акров нетронутой природы, но сейчас я вижу, что часть ее испорчена – повсюду обгоревшие и срубленные деревья. Значит, здесь был пожар. Восемнадцать лет тому назад этого здесь не было.

Пока я с грустью вспоминаю наши походы на природу, состязания в том, кто соберет больше сосновых шишек, попытки забраться на пятидесятифутовую пихту, я замечаю, что и часть города сгорела тоже. Среди утраченных зданий кафе «У Твена», куда мы заваливались всей гурьбой после уроков. В этом кафе Хэл раскрыл мне свое сердце, тогда нам было по шестнадцать. Мы держались за руки через стол и слушали музыку, которую могут воспринимать только разочарованные влюбленные. Мы долго говорили о Симоне. Потом пошли играть в кегли, а еще позже вломились в пустой дом, чтобы провести там ночь. Так что «У Твена» связано с нежными воспоминаниями, и мне грустно видеть, что оно сожжено до основания. Я напоминаю себе, что это вовсе не то место, а всего лишь прототип кафе, знакомого нам по ГВР. Удивительно, как иллюзия может стать ближе, чем сама реальность.

Я пытаюсь убедить себя, что нужно сказать ему про ту ночь, что мы провели вместе. Я всегда считала, что если он сможет это вспомнить, в наших отношениях многое изменится. С другой стороны, вполне вероятно, что он помнит эту ночь. В таком случае это значит, что для него это не имеет никакого значения. Из-за этого я столько лет молчу: я боюсь узнать правду.

Я начинаю снижение над парками отдыха и парками технических достижений, из которых и состоит штат Мичиган. Я собираюсь приземлиться на травянистом поле, вокруг которого расположены улицы с религиозными названиями – Радость, Чудо, Сотворение. Я смотрю в сторону улицы Величия и улицы Формана. Программисты переделали эту часть города. Они создали там школу, в которой мы должны были учиться, но здесь реальный мир, и на месте школы располагается штаб «Гедехтниса».

Это огромное здание, значительно больше нашей школы. Оно по-прежнему выглядит здесь неуместным. Мой несчастный мозг пытается отыскать alma mater, великолепный зеленый школьный кампус, или хотя бы что-то, что напоминало бы «современное учебное заведение», которое я помню. Вместо этого я вижу одно уродство, и это ужасно, от лабораторий «Гедехтниса» меня бросает в дрожь. Если бы я могла не работать в них, я была бы рада. Это же здание мне особенно неприятно.

Что делает его для Хэла идеальным убежищем.

Я приземляю коптер и выхожу под дождь. Интересно, как Хэллоуин теперь выглядит? Я уже очень давно не видела его. Возможно, с ним что-нибудь произошло. Вдруг у него жуткие шрамы, и поэтому он не хочет меня видеть. Возможно, ожоги. Такие предположения пугают меня, но они хоть что-то объясняют. Возможно, он пострадал в лесном пожаре и теперь весь в волдырях и облезает. Я быстренько прокручиваю в голове все, что знаю о лечении ожогов, но я так много забыла. На сегодняшний день все мои медицинские познания хранятся в головах у Вашти и Исаака. Когда мне нужно, я обращаюсь к ним, зато они обращаются ко мне по вопросам техники и цифровых устройств.

Естественно, оказывается, что никаких ожогов нет в помине. Он твердой поступью выходит из здания, красивый, как всегда, стройный и подтянутый, гладко выбритый, волосы, как всегда, ярко-оранжевые, а глаза угольно-черные. Единственная разница – теперь он мужчина, хоть и сохранил мальчишескую задиристость, за которую я его полюбила. Казалось бы, прошло так много времени, от той любви ничего не осталось, но колени у меня подкашиваются и сердце рвется из груди.