Рожденные в раю - Ник Саган

Опасным было мое первое развлечение, которое я сам себе придумал. Я провел много времени, пытаясь выяснить, где предел моих возможностей. Дебрингем меня пережевал и выплюнул. Мне захотелось чего-то новенького, что помогло бы мне выжить. Несколько месяцев я бродил по Восточному побережью, пока не осел в местечке, где располагались «американские горки», достигавшие четырехсот футов в высоту и целую милю в длину. Аттракцион «Счастливый случай».

Когда аттракцион работал нормально, он мог нести вас со скоростью штормового ветра: более ста миль в час с перегрузкой 5,0 g. Для усиления эффекта здесь были неожиданные повороты и спирали, замысловатые петли и даже свободное падение. Но за два десятилетия аттракцион превратился в реликт, теперь это была неработающая развалина. Меня это нисколько не огорчило, потому что, назло влюбленному в симуляции миру, он был реален, словно живое оскорбление ГВР. Мне захотелось повернуть время вспять и снова вернуть аттракциону его былую красоту, некогда заставлявшую сжиматься сердца. Я загадал: если смогу восстановить американские горки, то и сам вернусь к жизни. Это стало моим личным проектом, захватившим все мои помыслы, новым болеутоляющим после нескольких лет пустоты и одиночества.

Вторым развлечением стало для меня употребление успокоительного, я оправдывал себя скорбью. Симона умерла от передозировки, и мне захотелось узнать, о чем она думала. Я принялся за эксперименты с медикаментами. Я убедил себя, что это часть моего исцеления, хотя на деле я принимал все, отчего чувствовал себя иначе, потому что тогда я будто становился другим человеком. Не важно кем, лишь бы человек этот не страдал самоедством и жалостью к самому себе.

Не сомневаюсь, по отдельности я справился бы и с опасностью, и с наркотиками, вместе же получался адский коктейль. Все, что я предпринимал для восстановления «Счастливого случая», было нереальными полумерами. Если бы мне удалось запустить аттракцион, думаю, мне оторвало бы конечности в первый же момент.

К счастью, однажды я залез довольно высоко, свалился с нижнего яруса рельсов и сломал себе ключицу. Этот случай несколько отрезвил меня. Тогда я еще часто общался с Пандорой. Я ничего не сказал ей об этом случае, чтобы не волновать ее, но она и так все узнала, я это почувствовал. По ее вопросам, по тону ее речи. Я вернулся в Дебрингем и принялся за дело. Вызвав Маласи, я выяснил, что она за мной следит.

Мне было все равно, делает она это из лучших побуждений или нет. Я пришел в ярость. Для меня личное пространство – болезненная тема. Это не кажется мне странным после стольких лет жизни в ГВР под постоянным, пристальным наблюдением. Я решил оградить себя от возможного шпионажа. Я не только заблокировал подключение к моей аппаратуре, я пошел дальше и подключился к их системе. Я взламывал системы, программировал, постепенно ко мне возвращались старые навыки. В конечном счете, это оказало на меня самое благотворное влияние, потому что у меня появилось дело. На его фоне «Счастливый случай» и наркотики стали мне неинтересны.

Теперь я стал наблюдателем, и я обнаружил, что меня это захватило. Только тогда я понял, насколько я одинок. Мне показалось, что такое наблюдение за жизнью других поможет мне избавиться от одиночества. Но то, что я видел, меня угнетало. К тому же я нарушил обещание, данное себе самому, что было еще хуже. Чтобы проверять подсматривающие программы, мне приходилось выходить в ГВР. Конечно, у меня были на то уважительные причины, но я предавал свои принципы.

Я начал разговаривать сам с собой, вести беседы со своим вторым «я». Иногда я уходил в ГВР на несколько дней. Это вредило здоровью, и, возвращаясь, я ругал себя. Я словно падал в бездонную пропасть, а разум мой существовал словно лишь затем, чтобы мучить меня сознанием, как много я потерял и сколь неверный выбор сделал. Мой разум порицал меня, указывал на меня пальцем, искал, кого уколоть побольнее, а этим кем-нибудь всегда оказывался я сам. Рано или поздно наступает момент, когда нужно что-то предпринять. Когда, закончив наконец переоценку ценностей, вы находите ответ.

Я пришел к простому выводу: мне не следовало запираться в одиночестве.

Я размышлял о себе, о той жизни, которая была бы у меня, если бы ложь оказалась правдой. Если бы ГВР была реальностью, если бы Черная напасть не проникла в человеческий геном, если бы миллиарды людей остались живы. Если бы отчаяние не разъело мою душу, а детство перешло бы в безопасную и счастливую жизнь. Я представлял себе свою жизнь.

Я не мог быть другим человеком, но та личность все равно имела право на существование.

Я позанимался биологией, освободил от грязи и мусора экогенетическую лабораторию Дебрингема. Я почувствовал себя доктором Франкенштейном, хотя, в отличие от него, меня влекла идея создать точную копию самого себя. Я подсматривал за жизнью в Египте и Германии в надежде найти что-нибудь полезное для себя, но, в конце концов, остановился на простом клонировании. Когда у вас есть нужные инструменты и верные рецепты, клонировать человека не сложнее, чем испечь пирожок. Готовишь девять месяцев в искусственной матке, потом выдерживаешь по вкусу.

Я поместил второе – лучшее – «я» в камеру ГВР и запустил «дорожку девять», тот же набор программ, через который прошел сам: все то же самое, что когда-то «Гедехтнис» уготовил для моего детства и юности.

Меркуцио уничтожил все записи, но оставил десять дорожек. Поскольку теперь не было возможности выбирать, программа была готова повторить все пройденное мной раньше. Как при перезагрузке видеоигры: я не мог продолжить и потерял все очки, но у меня была возможность сыграть еще раз.

Снова загрузились «мои родители». Они опять были знаменитыми врачами, во всяком случае, симуляцией таковых. Они прекрасно справились с моим воспитанием, хотя мне и не нравились те няньки, которых они оставляли, уезжая, чтобы гоняться за вирусами по всему свету.

Так все начиналось. Я просто подключил программу. Я проверял его жизненные показания, чтобы он рос здоровым, регулярно проводил диагностику машин. Я запрятал его мирок в ГВР и запечатал, чтобы никто не мог его потревожить.

Я даже сам не хотел его тревожить. Я думал, что в идеале я не должен наблюдать за его жизнью. Я уже говорил, что у меня пунктик на личной жизни, и я не хотел делать с ним то, чего не хотел бы для себя.

В конце концов, я решил навещать его раз в год, чтобы только взглянуть на него. Я всегда приходил в наш день рождения, выбирая момент, когда родителей не было дома. Я не держу зла на моих родителей-врачей, просто теперь мне неприятен их вид, поскольку я знаю, что они лишь компьютерные программы. Слишком больно.