Воронья дорога - Иэн Бэнкс

Бетонный блок имел форму куба со стороной примерно четыре метра. Но выглядел параллелепипедом – нижний метр утонул в песке маленького пляжа, находящегося в нескольких милях к западу от Галланаха, почти на одной линии с южным краем острова Макаскин. Отлитый четыре года назад, этот железобетонный куб успел сплошь покрыться натеками ржавчины и пометом чаек.

Собственно говоря, это была единственная скульптура, которую Даррен успел сделать в натуральную величину. В спонсоры он заполучил компанию по производству цемента, согласившуюся дать деньги и материалы, но куда как сложнее оказалось найти место для установки изделия – муниципалитету не пришлась по вкусу идея, что поблизости от города может появиться фиговина величиной в четыре гаража. Да вдобавок парочка плюгавых газетенок подняла хай о возмутительной трате общественных денег и не менее возмутительном загаживании нашего хрупкого ландшафта псевдохудожественными и психопатомужеложественными по(д)делками. На выручку пришел не кто иной, как дядя Фергюс: замолвил, где надо, словечко, и участок выделили.

Даррену пришла мысль сыграть на газетной шумихе, дав своей штуковине какое-нибудь обалденно-претенциозное название. Помню, как однажды на вечеринке обсуждался «Диалектический кинетико-статический объект "Альфа" на Лузитанском побережье». Но окончательным стало наименование «Блок-1».

До ближайшей тропы отсюда было три километра, и даже рисковый яхтсмен, идя впритирку к берегу, если и замечал блок, то, скорее всего, принимал его за какую-нибудь развалину времен войны. Короче говоря, не та посещаемость, что у Сочи-холл-стрит. Но Даррен был счастлив. Его изделие работало: когда прилив достигал нужного уровня, получалась такая какофония, будто призрак блуждал в лабиринте из плохо настроенных органных труб. Да вдобавок притоком и оттоком воды с лязгом распахивало и захлопывало крышки люков, открывая и закрывая воде доступ к накопителям, и, в зависимости от силы волн, из ржавых трубок били вверх фонтаны разной высоты – ни дать ни взять кубистский кит. Даррен уверял, что он многому научился у «Блока-1». Вы подождите, вот будет второй, а потом еще…

Я думал о тете Фионе, потому что вообще думал о смерти, и перебрал в памяти всех знакомых людей, до срока завернувших ласты, но что-то оставивших в моей душе. Тетя Фиона – лишь слабый след. Хотя мне и было одиннадцать, когда она погибла, я ее знал неплохо. Но как будто с ее ранней смертью потерял возможность регулярно обновлять воспоминания о ней, и они быстро истлели. Природа не терпит пустоты, и принадлежавшее тете Фионе местечко в моей голове заполнилось сведениями о других родственниках, еще живущих.

А ведь она мне нравилась, это я точно помню. Хорошая была женщина. Разрешала нам играть в замке и вокруг, водила иногда гулять на берег. Мне она казалась одновременно и молодой и старой. Тетя Фиона не принадлежала к поколению Фергюса и Лахлана и даже к поколению моего отца. Она выглядела моложе их, не говоря уж о настоящих стариках, таких как бабушка Марго. Нет, тетя Фиона была ближе к нам, когда мы были детьми. И этим напоминала дядю Рори.

Как в воду канувшего дядю Рори. Вот какая мысль пришла мне в голову: если сообщения о папиной смерти появились в нескольких газетах (отчасти из-за его хоть и скромной, но все-таки известности, а отчасти из-за того, что смерть была, как ни крути, необычной и эффектной), то Рори мог узнать и подумать: не мешало бы связаться с нами. Но этого не случилось, а похороны уже завтра. Живущий во мне романтик хотел, чтобы дядя Рори появился на церемонии, взял да и очутился во дворе лохгайрского дома. Но это, конечно, маловероятно – природа чудесами не разбрасывается.

Ветер трепал волосы на темени и затылке. Я взглянул в фиолетовое небо: звезд почти нет. Пока не заболела шея, я рассматривал небеса, а потом сказал вслух, громко:

– Понял?

Ничего. На песке шуршали волны. Я опустил голову. Над отражением неба в воде скользила на бреющем пара чаек. Дивясь всему этому, я покачал головой.

Скончался папа, как склонен был считать дядя Хеймиш, при обстоятельствах мистических. Точнее, его покарал Господь.

Более всего Хеймиш был потрясен и огорчен своей причастностью к этому событию. Не так беспокоила дядю его собственная роль в драматическом эпизоде, как жуткое предположение: а может, и правда существует Бог, который слушает, думает, решает и действует точь-в-точь как простой смертный, разве что у него больше возможностей. Видимо, папа был прав, когда утверждал, что дядя просто в игрушки играет и по-настоящему не верит в свою карательную протоересь.

Дядю Хеймиша, похоже, заботливые доктора накачали успокоительным. А папа упокоился сам, и заботу о нем взяло на себя похоронное бюро, и скоро он окажется под розами в глухом углу лохгайрского парка. При жизни так и не крестившийся, он будет похоронен в неосвященной земле.

Одно поколение, думал я. Может быть, дядя Рори тоже мертв – а кто говорит, что это не так? Мой дядя Хеймиш по прозвищу Дерево сейчас лежит в полутемной палате и жалобно бормочет. «Бог-ревнитель», «сторож брату своему», «нетварный божественный свет», «по делам их судите их», «запах диавола» и все такое. Поминает своих антитворцов и просит меня передать матери, что Кеннет, при всем его атеизме, потерпевшем столь наглядное и драматичное фиаско, был человеком неплохим и, скорее всего, в послежизни не понесет наказания, пусть даже врата Царствия Небесного необратимо закрыты для него…

Вот и все, что осталось от некогда самого многообещающего из четверых Макхоунов. Лепечущее чепуху на больничной койке ничтожество.

Рори мы не видели уже десять лет, он для нас все равно что умер. Фиона погибла из-за того, что не пристегнула ремень безопасности. Мой родитель, злой во хмелю, решил что-то доказать… выходкой в манере подгулявшего оксфордского студентика. Остается только Хеймиш, да и тот сейчас в белой горячке от скорби, и чувства вины, и от новой прививки веры.

Так себе итог.

Известие о гибели отца застигло меня врасплох. Кажется, я был на грани обморока. Стоял смотрел, как плачет Гав, слушал, как всхлипывает позади меня Дженис Рэй, уткнувшись лицом в плечо Эшли, и вдруг почувствовал, что теперь не контролирую собственное тело. Я даже не связан с ним; я вне его. Не то чтобы я стоял или витал снаружи себя, а просто знал: какая-то часть моего существа отключилась от коммуникативных каналов и действует автономно.

Я слышал шум, вроде непрерывного шороха прибоя, и картина перед глазами приобретала серый цвет, и это немного напоминало туннель. Вдруг я осознал, сколь зыбко равновесие любого из нас – человечка, стоящего на двух жалких ножках. И казалось, будто кожа моя сокращается, и вжимается в плоть, и мерзнет, и истекает потом.

Должно быть, я зашатался. Эш взяла меня за плечи и усадила за стол. Попросила Дженис приготовить сладкого чая. Я поблагодарил, выпил чай, подрожал, а потом Эш позвонила в Лохгайр.

Телефон был занят, но Эшли это не смутило. В конце концов удалось дозвониться в деревню, до маминой подруги, и она сходила к маме.

Пока я разговаривал по телефону, мой разум был спокоен и ясен. Я тихо задавал вопросы, а мамин голос был блеклым, дрожал. Она рассказала, что случилось. Но когда я положил трубку, обнаружил, что на глазах набухли слезы и щеки мокры. Слезы капали с подбородка на грудь, в расстегнутый ворот рубашки.

«О господи!» – сказал я, понимая, что должен испытывать душевное смятение.

Эш дала чистую салфетку, я утерся.

– Я тебя отвезу.– Эш опустилась на корточки передо мной, взяла за руки. Ее удлиненное лицо было серьезным, глаза блестели.

– Ты слишком много выпила,– сказал я.– Мы оба слишком много выпили. И вообще, тебе в Лондон надо, на новую работу.– Я набрал полную грудь воздуха: – Впрочем, спасибо.– Я наклонился и поцеловал ее в нос. Она потупилась. Я откинулся на спинку стула и посмотрел через голову Эшли на закрашенные белой краской обои в прихожей.

Эшли взглянула мне в глаза:

– Прентис, как это случилось? Я пожал плечами:

– Кажется, он спятил.– Мой взгляд соскользнул с печальных глаз на ковер, изношенный, с винным пятном, оставшимся после вечеринки двухлетней давности,—Да, просто спятил. Эш погладила меня по плечам:

– Утром я тебя отвезу. И договорюсь, чтобы местечко для меня придержали. Никакой спешки. Но только если ты хочешь.

– Я и сам не знаю.

Я и правда не знал. Наклонился вперед, уткнул голову между коленями и уставился на обшитый черной лентой край ковра и на грубые половицы. Чувствовал, как Эш гладит меня по голове: ладони у нее были мягкие, ласковые. Ложиться в кровать я не хотел, да и все равно бы не уснул. Эш осталась со мной в кухне, и мы выпили весь настоящий кофе, а потом весь растворимый.

Я говорил о своей семье, о Рори, Фионе, маме и папе. Перед самым рассветом над городом раскатывался гром, и я смеялся, сидя на диванчике в гостиной рядом с Эшли. Смеялся под грозу. Она меня обнимала, успокаивала.